Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

После я сам встал рядом с Гурченко и Борисом, а Иван нас заснял. Чтобы уж наверняка, так сказать, на случай непредвиденных обстоятельств, я решил доснять плёнку до конца. Поэтому кадров получилось много. Люся с удовольствием попозировала в моей машине, потом сфотографировалась с каждым из парней по отдельности и даже отнеслась с пониманием, когда я зарядил вторую плёнку, объяснив, что фотограф я неопытный и хочу иметь гарантию.

Закончив эту фотосессию, мы загрузились в автомобиль, и я повёз Людмилу в общежитие, где она проживала во время учёбы во ВГИКе. Немного заплутал, но всё же отыскал нужную улицу.

Пока ехали, я поинтересовался у Бориса насчёт помощи с уборкой урожая в колхозах. Помню, что весь прошлый август он провёл за городом. А как сейчас?

— Дирекция «Мосфильма» официальную бумагу во ВГИК выдала, и нам дали освобождение от сельхозработ до конца съёмок, — пояснил Боря.

— Ага, везёт нам, скажи, Боречка? — задорно рассмеялась Люся. — Только профком уже намекнул, что раз мы от картошки отмазались, то будем за троих институтскую стенгазету рисовать и шефские концерты устраивать.

К общежитию я наконец доехал, и тут у Ивана в голове что-то перещёлкнуло. Не иначе, он вспомнил просмотренные фильмы и решил применить увиденное на практике. Выскочив первым из машины, он распахнул дверь перед Гурченко и со всей своей косолапой галантностью протянул ей руку, чем вызвал ещё более задорный смех девушки. Впрочем, руку она приняла и даже поблагодарила.

— Ну, спасибо, мальчики, довезли с царским комфортом, — завершила Гурченко встречу и попорхала ко входу в общежитие.

Честно говоря, я думал, что общение с будущей звездой Ивана взбодрит и окрылит. Но вышло с точностью до наоборот: всю обратную дорогу Медведь ехал мрачнее грозовой тучи. Когда мы вернулись домой, Борис принялся дотошно его расспрашивать. Иван долго отнекивался, бубнил что-то под нос, но в конце концов сознался, как сильно ему хочется достичь в этой жизни чего-то стоящего... Покрутив в воздухе своими огромными ручищами, он изобразил нечто неопределённое, но явно масштабное.

Затем Медведь докопался и до меня. Ему не давал покоя финансовый вопрос: я ведь заплатил за все его покупки, отмахнувшись, что, мол, потом сочтёмся. А с чего возвращать? Стипендия у Ивана, как у отслужившего в армии, была повышенной — четыреста рублей. Но из них добрая половина уходила чисто на питание. По самым скромным подсчётам, за всё купленное он не расплатился бы со мной и за три года.

— Надо подработку искать в Краснодаре, — буркнул Иван. — Прямо с октября и начну.

— Тпру-у, — осадил я друга. — И где ты собрался работать? Пойдёшь по ночам вагоны на вокзале разгружать?

— Могу и на вокзал, сил хватит, — упрямо наклонил голову бывший десантник.

— Сила есть — ума не надо? — уточнил я. — Давай-ка, пока плёнка сохнет в кладовке, обсудим одну вещь. Я тебе покажу, что лучше использовать голову по её прямому назначению.

Идею о продвижении Медведя вверх по научной стезе я вынашивал давно, и, похоже, сейчас настал идеальный момент её озвучить. Я усадил его за стол и принялся рассказывать про один метод.

Начал издалека. Мол, будто краем уха слышал об этом о какой-то технической проблеме у виноделов, и у меня возникли кое-какие мысли: почему бы тебе, Иван, всерьёз этим не заняться? Провести опыты, написать доклад для студенческого научного общества…

Иван выслушал внимательно и спросил в лоб:

— А деньги-то мне когда зарабатывать?

То есть он совершенно не понял, чего я тут перед ним распинался! Борька чуть со стула не рухнул от смеха. Уж он-то, зная меня не первый год, сообразил, что идеями я так просто не разбрасываюсь.

— Эх, Ваня, Ваня… Если Хадыжа говорит «надо», значит, надо. Садись и слушай умного человека.

Я начал подробнее пояснять свою мысль.

— В первую неделю учёбы ты идёшь на кафедру технологии виноделия к вашему профессору. Подаёшь заявление в Студенческое научное общество и просишь утвердить тему исследовательской работы.

— И что? — снова перебил меня Иван. — Ну, напишу я реферат. Профессор похвалит. А деньги где?

— А деньги, Медведь, в советской науке водятся такие, какие тебе и не снились, — хмыкнул я в ответ. — Сейчас ты получаешь четыреста рублей. Если твоя работа на СНО «выстрелит» — а я сделаю так, что она выстрелит, — кафедра сразу выдвинет тебя на персональную Сталинскую стипендию. Знаешь, сколько это? Восемьсот рублей в месяц! Будешь получать в два раза больше, чем сейчас, просто за то, что шевелишь мозгами.

Иван даже рот приоткрыл. Сумма ему явно понравилась.

— Это ещё не всё, — продолжил я. — Институт обязательно подпишет под это дело хоздоговор скаким-нибудь крупным винзаводом. Профессор возьмёт тебя в лабораторию старшим лаборантом на полставки. Это ещё рублей четыреста — четыреста пятьдесят к стипендии. Посчитай сам.

Медведь задумался.

— Валь, ты это серьёзно?

— В СССР наука — дело государственной важности, Вань, — ответил я. — Хрущёв сейчас за любые инновации готов платить. И твоя задача сейчас — стать самым перспективным молодым виноделом Кубани. Договорились?

— Договорились, Валь. С октября землю носом рыть буду, — подтвердил друг и тут же снова задал вопрос: — А как я это всё напишу? Я же ничего из того, что ты сказал, кроме денег, не понял.

Сходив за тетрадью и карандашом, я сел напротив него.

— Вань, у вас уже была тема: как отличить марочные вина от ординарных? — поинтересовался я.

— Ну как… — Медведь пожал мощными плечами. — Марочное годами в дубовых бочках хранится, танины из древесины забирает, благородный вкус, ванильный аромат. А ординарное — дешёвка: перебродило в бетонном или железном чане, разлили по бутылкам — и в продажу. Бочек на все миллионы литров в стране не напасёшься, дефицит.

— Во-о-от, — я победно посмотрел на него, невольно вспомнив свои гаражные эксперименты из прошлой жизни, когда из банального дистиллята с помощью правильных деревяшек мы делали «элитный коньяк». — А теперь представь: зачем вину три года стоять в дорогой бочке, если можно саму бочку… засунуть внутрь вина?

— Это как? — удивился Медведь.

— Берём обычный кавказский дуб. Пилим его на мелкие кусочки: щепу, чипсы, — я быстро зачеркал карандашом