Блич: Целитель - Xiaochun Bai

тихого наблюдения закончена. Теперь мы — активные участники мифа, который сами же и создали. А в мифах, как известно, всегда есть место для трагедии. Или для разоблачения.

Они шли дальше, и слухи, невидимые, но ощутимые, витали в холодном осеннем воздухе вокруг них, как туман. Они больше не были просто наблюдателями. Они стали частью истории, которую рассказывала школа о самой себе. И теперь им предстояло жить в этой истории, стараясь не позволить ей поглотить их самих и не раскрыть ту правду, которая была куда страшнее любого школьного мифа.

_____________***______________

Воздух в классе 1–3 средней школы Каракуры был густым и неподвижным, словно его тоже застали врасплох внезапной контрольной работой по математике. Пылинки, подхваченные утренним солнцем, пробивавшимся сквозь жалюзи, кружились в ленивых спиралях, будто не решаясь опуститься на столешницы, заваленные черновиками и учебниками. Тишину нарушал только скрип грифелей, нервное постукивание ногой под партой где-то у окна и глубокий, почти театральный вздох Хирако Шинджи, сидевшего рядом с Масато.

Масато сидел ровно, спина прямая, но не напряженная. Перед ним лежал чистый лист с задачами. Его ручка двигалась по бумаге почти бесшумно, оставляя четкие, аккуратные строки решений. Он не спешил. Каждое число, каждый знак выводились с обдуманной точностью. Его серая школьная форма — всё еще немного чужая, непривычно скрипевшая на плечах — казалась на нем просто еще одним элементом маскировки, как форма лейтенанта или черное пальто вайзарда. Он решал задачу про скорость сближения двух поездов, и его мысли текли так же размеренно и предсказуемо, как эти вымышленные составы.

«Стандартная задача. Расстояние, время, относительная скорость. Никаких скрытых переменных, никаких духовных давлений, никаких разрывов ткани реальности. Просто числа».

Рядом с ним была совершенно другая картина. Хирако не писал. Он созерцал. Его взгляд блуждал по классу, цепляясь за постер с таблицей Менделеева на стене, за паутину в углу окна, за задумчивый профиль Ичиго, сидевшего через два ряда. Потом его внимание, как стрелка компаса, неизменно возвращалось к Масато и к краешку его заполняемого листа.

— Пс-ст, — шипение Хирако было едва слышным, но для Масато, чей слух был настроен улавливать шорох крысы Пустого в темноте Руконгая, оно прозвучало громко и отчетливо. — Напарник. Вагончики. Сколько там, если один едет из пункта А, полный надежд, а второй — из пункта Б, обремененный экзистенциальным грузом?

Масато не обернулся. Его ручка лишь на мгновение замерла. «Он не может быть настолько… Нет, может. Именно настолько». Он слегка подвинул лист в сторону, давая тому, кто сидит рядом, лучший обзор.

Хирако, удовлетворенно хмыкнув, погрузился в «творческий процесс». Скрип его ручки стал частым, лихорадочным. Он не просто списывал — он интерпретировал. Там, где у Масато стояла элегантная «v = s/t», у Хирако появлялась приписка мелким почерком на полях: «Скорость — иллюзия, порожденная нашим линейным восприятием времени. Поезд А осознает свой путь?»

Масато, решая вторую задачу на проценты, уловил движение воздуха и мельком увидел, как рука Хирако тянется к соседнему ряду, чтобы подсмотреть цифру у задумавшейся Орихимэ. Та, покраснев, прикрыла свою работу рукой, и Хирако, ничуть не смутившись, вернулся к своему «первоисточнику» — листу Масато.

Третья задача была геометрической. Нужно было найти угол в сложной фигуре. Масато провел вспомогательную линию, нашел два равнобедренных треугольника, вывел равенство углов. Его решение занимало шесть строчек. Через минуту он почувствовал, как Хирако, вдохновленно сопя, начал выводить на своем листе что-то многословное.

«Интересно, что он там пишет. Теорему о сумме углов в треугольнике жизни? Аксиому о параллельных судьбах, которые никогда не пересекаются?»

Когда Масато аккуратно подчеркнул окончательный ответ — 67.5 градусов — и отложил карандаш, Хирако с боку издал торжествующий, сдавленный звук, похожий на «а-га!» и принялся быстро дописывать последние строки.

Время истекло. Учитель математики, немолодой мужчина с вечными темными кругами под глазами и выцветшим галстуком, нехотя поднялся со стула.

— Сдаем работы. С последних парт вперед.

По классу прокатился шорох, звяканье пеналов, облегченные выдохи. Масато аккуратно сложил свой лист и, повернувшись, взял работу Хирако, чтобы передать ее дальше. Его взгляд невольно скользнул по исписанным листам. То, что он увидел, заставило его бровь дрогнуть почти незаметно.

Рядом с решением геометрической задачи, которое начиналось как точная копия его собственного, Хирако вывел: «…и так мы видим, что угол не просто величина, а метафора выбора. 67.5 градусов — это не путь к вершине, а осознание того, что вершины как таковой не существует, есть лишь бесконечный подъем. Ответ: 67.5° (с поправкой на квантовую неопределенность)».

Масато медленно перевел взгляд на Хирако. Тот сидел, развалившись на стуле, с выражением глубокого философского удовлетворения на лице, будто только что разрешил не задачку по геометрии, а парадокс бытия.

«Квантовая неопределенность. В геометрической задаче. Он определенно переборщил с маскировкой под эксцентричного ученика».

Через два дня, на следующем уроке математики, воздух в классе снова был наполнен ожиданием, но уже иного рода — ожиданием разбора полетов. Учитель вошел, держа в руках стопку тетрадей. Его лицо было непроницаемым. Он методично, не торопясь, стал раздавать работы, бормоча короткие замечания.

— Куросаки, старайтесь аккуратнее. Арисава, хорошая работа. Иноуэ… оригинальный подход к задаче номер два, но ответ верный.

Масато получил свою тетрадь. На чистой, без единой помарки работе красовалась жирная, почти праздничная «5» и маленькая скупая галочка учителя. Он кивнул про себя и отложил тетрадь в сторону.

Затем учитель подошел к Хирако. Он положил перед ним раскрытую тетрадь, долго смотрел то на работу, то на самого «ученика», который встретил его взгляд безмятежной, слегка отстраненной улыбкой.

— Шинджи-сан, — начал учитель, и в его голосе зазвучала усталая, накопленная за годы преподавания резиньяция. — Ваша работа… это нечто.

— Благодарю, сэнсэй, — без тени иронии ответил Хирако.

— Нет, вы меня не поняли, — учитель ткнул пальцем в лист. — Вот здесь, в задаче про поезда. Вы пишете: «Скорость поезда Б относительно поезда А не только физическая величина, но и символ неизбежности встречи с судьбой, которую оба несут в своих вагонах-сердцах». Это что?

— Это попытка увидеть за сухими цифрами поэзию движения, сэнсэй, — парировал Хирако, складывая руки на груди.

— Поэзию… — учитель пробежал глазами дальше. — А здесь? «Процент — это не доля от целого, а призрачная тень целого, преследующая нас в мире материальных расчетов. Ответ: 15 %, но с оговоркой, что само целое эфемерно».

В классе повисла тишина, нарушаемая лишь