Блич: Целитель - Xiaochun Bai

В конце упражнения, когда учитель дал команду на отдых, они поставили мяч на место. Чад вытер лоб тыльной стороной ладони (он почти не вспотел) и, глядя куда-то в пространство перед собой, произнёс голосом, низким и глухим, как отдалённый раскат грома:

— Я не люблю драться.

Фраза прозвучала не как признание слабости. Не как оправдание. Как простая, безоценочная констатация факта о себе. Как если бы кто-то сказал: «Я не люблю брокколи».

Масато кивнул. Ему не нужно было ничего добавлять. Он понял. Это «не люблю драться» было не страхом перед болью или поражением. Это было глубокое, внутреннее отторжение самой идеи насилия как способа решения проблем. И при этом, глядя на этого человека, на эту спокойную, непоколебимую громаду, Масато не сомневался, что если бы драка стала необходимостью — для защиты, для того, чтобы «держать удар» за кого-то, — Чад дрался бы. Молча, без злобы, но с той же абсолютной, разрушительной эффективностью, с какой он выполнял упражнения.

Третий раз они столкнулись у автоматов с напитками в конце недели. После уроков, когда коридоры уже почти опустели. Масато покупал банку холодного чая. Чад стоял рядом, выбирая что-то между соком и простой водой. Его огромная фигура заслоняла пол-автомата.

Масато, получив свою банку, отступил, чтобы дать ему место. Чад кивнул в знак благодарности — едва заметное движение головы. Он опустил монеты, нажал кнопку. Автомат загрохотал, выплёвывая банку с водой. Чад взял её, и его пальцы, огромные и, казалось бы, неуклюжие, обхватили банку с удивительной аккуратностью.

Они стояли рядом секунду, оба молча смотря на свои банки. Затем Чад медленно повернулся и пошёл прочь, его шаги были тяжёлыми, но бесшумными на линолеуме.

Масато остался стоять, глядя ему вслед. Он не чувствовал от этого человека ни малейшей угрозы. Ни малейшей «аномалии» в том смысле, в каком она была у Ичиго или Орихимэ. Была лишь эта абсолютная, каменная устойчивость. Душа, которая была цельной, нерасколотой, неискажённой. В мире, полном трещин и напряжений, таких, как Чад, были единицы.

Вечером того дня, когда они с Хирако возвращались домой, Масато, вспоминая эти три мимолётных встречи, наконец нарушил молчание.

— Садо, — произнёс он. — Ясутора Садо. Что думаешь о нем, напарник?

Шинджи, шедший рядом, хмыкнул.

— Большой парень. Тихий. Чад, кажется, его зовут. Ну и что?

— Он не такой, как остальные, — сказал Масато.

Шинджи посмотрел на него, заинтересованно приподняв бровь.

— В смысле? Сильный? Да, габариты впечатляют.

— Не в силе дело, — Масато покачал головой, подбирая слова. — В… цельности. Он не ломается. Не гнётся. Он просто есть. И этого достаточно.

Хирако задумался на пару шагов.

— Ты о том, что он… стабилен? Как скала?

— Да. В группе вокруг Ичиго… все они так или иначе искажены. Напряжены. Уязвимы. Ичиго — буря. Тацуки — клинок. Иноуэ — хрусталь. Исида — алгоритм. А Садо… — Масато сделал паузу, — …фундамент. На него можно опереться, и он не подведёт. Потому что он не борется. Он просто держится.

Хирако усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.

— Понял. Значит, этот, в отличие от нашего оранжевого локатора, не нуждается в перезагрузке. Интересно. — Он замолчал, потом добавил уже другим тоном, более тихим и серьёзным: — Такой бы выжил в драке. И без маски. И без всей этой… нашей истории. Потому что он не пытается быть чем-то, чем не является. Он просто есть. А это, как оказывается, самая прочная броня.

Масато кивнул. Они шли дальше, и в голове у него отложилась новая, тихая заметка. В аномальном классе 1–3, среди всех этих «сюжетных крючков» и точек напряжения, был один человек, который не был ни тем, ни другим. Он был противоположностью аномалии — он был нормой, доведённой до уровня абсолютной, непоколебимой прочности. И в этом, возможно, заключалась его собственная, уникальная сила. Сила, которая могла стать как последним оплотом, так и самым страшным препятствием, в зависимости от того, на чью сторону встанет этот тихий гигант.

_____________***______________

Тишина школьной библиотеки, на этот раз нарушаемая только мерным тиканьем огромных напольных часов в углу, снова стала местом встречи. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие запылённые окна, ложился на длинные столы тёплыми, золотистыми прямоугольниками. Масато сидел за своим привычным местом, но на этот раз не просто растворялся в фоне.

Он чувствовал на себе взгляд. Не рассеянный, не случайный. Взгляд пристальный, аналитический, цепкий. Как скальпель, пытающийся аккуратно вскрыть поверхностный слой, чтобы увидеть, что скрывается под ним.

Исида Урю сидел за соседним столом, склонившись над толстой книгой по химии. Его поза была идеальной: спина прямая, локти на столе под правильным углом, пальцы, перелистывающие страницы, двигались с механической точностью. Но его глаза, скрытые за стёклами очков, периодически отрывались от текста и скользили в сторону Масато. Не открыто, не вызывающе. Быстро, почти незаметно, но с убийственной регулярностью.

Исида заметил его не потому, что Масато был странным. Скорее, наоборот — потому что он был слишком нормальным в ключевых моментах. Исида, с его педантичным, аналитическим умом, зафиксировал детали, которые ускользнули от других.

Он заметил, что Масато никогда не вздрагивал от неожиданных звуков — упавшей за спиной книги, хлопнувшей двери, внезапного крика в коридоре. Его реакция была не подавленной, а отсутствующей, будто эти звуки просто не достигали уровня, требующего отклика.

Он подметил, как Масато не отшатывался, когда кто-то делал резкое движение рядом с ним — например, Ичиго в порыве раздражения мог резко взмахнуть рукой. Масато лишь слегка отводил голову, как человек, уклоняющийся от летящей пылинки, а не от возможного удара.

И самое главное — Исида чувствовал, что Масато не оставляет следов. Не в буквальном смысле. Но в социальном, в эмоциональном. Он не вовлекался в споры, не выражал явных симпатий или антипатий, не оставлял после себя никакого «эмоционального шлейфа». Он был как чистая доска, на которой ничего не написано, и это само по себе было подозрительно для того, кто привык всё систематизировать и анализировать.

В конце часа, когда Масато собрался уходить, Исида поднял голову и обратился к нему. Его голос был ровным, без интонаций, как голос автоматического справочного аппарата.

— Шинджи-кун.

Масато остановился, повернулся к нему. Его лицо было спокойным, вопрошающим.

— Да?