Блич: Целитель - Xiaochun Bai

пьёт воду из фонтанчика. Холодная вода обжигала горло. И в этот миг его всё тело, каждая клетка, отозвалась на этот резкий, неконтролируемый выброс. Это было не как раньше — не микровсплеск на эмоции. Это было почти что выворачивание наизнанку, кратковременный сбой в системе сдерживания.

Его Глаза Истины, эти врождённые инструменты восприятия, среагировали мгновенно, на автомате. Они не вспыхнули оранжевым светом. Это было глубже, внутреннее. Возникло микронапряжение, будто линзы в его глазах сами собой начали поворачиваться, настраивая фокус, чтобы разглядеть, измерить, проанализировать этот внезапный разрыв в реальности. Чтобы увидеть потоки реяцу, вырвавшиеся на свободу, оценить масштаб повреждения духовной «кожи», понять природу этой нестабильности.

И это длилось меньше мгновения. Но в это мгновение Масато осознал две вещи одновременно, с ледяной ясностью.

Первое: если он позволит Глазам активироваться, даже на долю секунды, Ичиго это почувствует. Не поймёт, что именно, но почувствует взгляд иного порядка. Взгляд, который видит не тело, а самую суть, самую трещину в его душе. И после этого скрытное наблюдение закончится навсегда.

Второе: если он сейчас подавит реакцию, резко, грубо, это тоже создаст волну. Невидимую, но ощутимую для такого существа, как Ичиго. Потому что внезапное исчезновение того самого «фонового ощущения» Масато, той тишины, которую Ичиго уже начал замечать, будет таким же сигналом, как и его появление.

«Если я посмотрю — он поймёт, что его видят по-настоящему, — пронеслось в голове Масато со скоростью мысли. — Если я отступлю, спрячусь сейчас — он поймёт, что от него только что отдернулись. И это тоже будет ответом. Знаком того, что его импульс был замечен и… испугал наблюдателя».

Внутренний конфликт разрешился сам, инстинктом выживания, который был сильнее даже врождённого любопытства его Глаз. Он не позволил им активироваться. Но и не отпрянул. Он сделал нечто среднее.

Он медленно, совершенно естественно, поднял голову от фонтанчика, вытер губы тыльной стороной ладони. Его взгляд, обычный, серый, скользнул по фигуре Ичиго, который уже пришёл в себя, помогал младшекласснику собирать книги, его лицо было смущённым и раздражённым. Масато посмотрел на эту сцену с тем же отстранённым, немного скучающим выражением, с каким смотрел на всё в школе. Никакого особого интереса. Никакой тревоги. Просто констатация факта: «А, Куросаки снова в центре небольшого хаоса. Как обычно».

Затем он развернулся и пошёл дальше по коридору, растворяясь в толпе, его шаги были ровными, спокойными. Он не бежал. Не прятался. Он просто ушёл, как уходит человек, которому больше нечего здесь делать.

Но внутри у него всё горело от напряжения. Впервые за всю эту слежку он осознанно отступил. Не физически. Сенсорно. Он отказался от возможности увидеть больше, чтобы сохранить возможность наблюдать дальше. И этот выбор, этот крошечный, невидимый миру акт самоограничения, стоил ему большего нервного напряжения, чем любой открытый бой. Потому что он впервые почувствовал, насколько хрупок его камуфляж, и как близко он подошёл к краю, где одно неверное движение, одна вспышка врождённой способности, может разрушить всё. И оставить его лицом к лицу с существом, природу которого он ещё даже до конца не понимал, но уже начинал опасаться не как наблюдатель, а как… потенциальная жертва его нестабильности.

_____________***______________

Последний звонок отзвенел, его звук растворился в вечерней тишине опустевшей школы. Большинство учеников уже разошлись, торопясь на кружки, домой или просто на улицу. Коридоры погрузились в долгую, тягучую тишину, нарушаемую лишь скрипом уборщицы, моющей пол вдалеке, и мерным тиканьем часов в учительской. Воздух остывал, наполняясь запахами чистящего средства, пыли и уходящего дня.

Масато задержался, медленно укладывая учебники в сумку. Хирако уже ушёл, бросив на ходу что-то о «срочных делах». В классе оставались только они двое — он и Ичиго, который тоже почему-то не спешил.

Ичиго сидел за своей партой, но не собирался. Он просто сидел, смотрел в окно на темнеющее небо, и его спина, обращённая к Масато, была напряжённой, как тетива лука. Масато чувствовал это напряжение даже сквозь гигай. Это была не та раздражённая энергия, что била ключом днём. Это было нечто более сосредоточенное и опасное.

Когда Масато взял сумку и направился к выходу, Ичиго поднялся. Не резко. Медленно, как будто преодолевая сопротивление. Он не загородил дорогу. Просто встал так, что оказался между Масато и дверью. Без агрессии в позе. Без вызова во взгляде. Его лицо было серьёзным, усталым, лишённым привычного раздражения. В нём была лишь тяжёлая, неподдельная решимость узнать правду.

Он посмотрел прямо в глаза Масато. Взгляд был острым, пронзительным, лишённым всякой шелухи подростковой бравады.

— Шинджи, — произнёс Ичиго. Его голос был тихим, но абсолютно чётким в тишине пустого класса. — Скажи честно. Кто ты такой?

Вопрос повис в воздухе. Он не был обвинением. Не был угрозой. Он был простой, прямой попыткой докопаться до сути, минуя все игры и маскировки. Масато почувствовал, как тишина вокруг них сгустилась, стала почти осязаемой.

Он не стал врать. Ложь сейчас была бы слишком очевидной, слишком хрупкой. Но и правду сказать он не мог. Правда была слишком сложной, слишком чудовищной для этого места и этого времени.

Масато медленно поставил сумку на соседнюю парту. Он не отводил взгляда. Его серые глаза были спокойными, как вода в глубоком колодце.

— Я твой одноклассник, — сказал он, и в его голосе не было ни тени иронии или уклончивости, — который не хочет, чтобы ты делал глупости в одиночку.

Это не было объяснением. Это было признанием. Признанием заботы, но заботы странной, необъяснимой, лишённой всякой логики. Почему этот тихий, ничем не примечательный парень должен заботиться о том, чтобы Ичиго не делал глупостей? Какие «глупости»? И главное — почему «в одиночку»? Словно предполагалось, что кто-то должен был бы быть рядом.

Именно эта часть — «в одиночку» — и вызвала у Ичиго не страх, а нечто более глубокое: холодную, щемящую тревогу. Это звучало так, будто Масато знал. Знал, что Ичиго часто остаётся один на один с чем-то, что другие не видят. Знал, что его «глупости» — это не драки за углом школы, а что-то иное, более опасное. И этот тихий, спокойный парень предлагал… что? Помощь? Наблюдение? Участие? Непонятно что. Но сам факт, что кто-то видел его одиночество в этом и признал его вслух, был страшнее любой угрозы.

Ичиго открыл рот, чтобы что-то сказать. Возможно, спросить «Что ты знаешь?» или «Откуда тебе это известно?». Но его перебили.

Дверь в