Дубликат - Леонид Жилеев

А я сейчас расскажу о себе — для развязки отношений. Я нарушу тем самым закон о государственной тайне, но я не уверен, что он на меня распространяется. (Это всё равно что бумагу, на которой шпионское донесение написано, обвинить в государственной измене). Не хочу потом плеваться перед зеркалом, обвиняя себя в двуличии. И обманывать её не хочу. Особенно её.

— Я не хороший человек и не плохой человек. Видишь ли, я сомневаюсь, что НБО можно считать человеком. Когда люди надолго задерживаются в вакуоли, у них появляются копии — их тени на границе соприкосновения двух вселенных… Одна из этих теней сейчас тебя кормит картошкой, которую сама и вырастила.

Всей правды не говорю, но не лгу ни слова и основную картину обрисовываю как есть. И про фазы моей жизни, и про тему «Активация», и про закрытие этой темы.

— …И лучше не бросайся к начальству в поисках правды. Ты только подставишь моего шефа — единственного человека, которого я уважаю. Только он один мне сказал, что считает, что я должен знать всё, и дал мне много-много документов о таких, как я. И как ты думаешь, насколько я после этого люблю людей? Насколько хочу с вами общаться? Даже с тобой. Во всём этом плохо только то, что ты мне нравишься.

Я и последнюю фразу вслух произнёс, хотя и покраснел, но при свете свечи этого не видно. Ульяна молчит. Не думаю, что она сильно меня испугалась, но картину мира я ей подпортил основательно.

— Сём. А у меня практика закончилась. Завтра в двенадцать автобус.

Всё верно: цикл заканчивается, и все люди должны быть либо в Шлюзе, либо на материке. Тем более всякие посторонние практикантки.

— Не бойся. В восемь утра здесь поезд в Шлюз пойдёт, не опоздаешь.

— Сём…

— Что?

— Дурак ты. И тормоз.

Некоторое время жду разъяснений, но, кажется, не дождусь.

— Ночевать будешь здесь, на диване. Ведро в сенях. На улицу ночью не суйся — будет туман, и тебе в него попадать никак нельзя, — заглушаю грусть от завтрашнего расставания бытовыми мелочами.

Ладно, уедет — мне спокойнее будет. А грусть пройдёт. А скоро уже и грустить некому будет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи… Сём?

Моя футболка на Ульяне — как короткое платье. Или как ночная рубашка.

— Что тебе?

— А почему ты сказал, что мне в туман нельзя?

— Знаешь, есть такие страшные сказки, в которых кукла, или тень, или портрет на стене постепенно подменяют собой человека, вытягивая из него душу. Все думают, что это прежний человек, а это кукла. А сам человек исчезает. Вот в тумане всякие тени встречаются. Войдёт Ульяна, а выйдет её тень.

— А ты? Ты можешь в туман зайти?

— Я могу. Потому что я и есть такая тень. Спи.

* * *

Девять циклов от отъезда Ульяны, или четыре месяца по её счёту.

— Подставляй нос, родственник. — Шеф на полном серьёзе замахивается конвертом, чтобы шлёпнуть меня по носу. — Я почтальоном работать не нанимался. Кстати, будешь отвечать — предупреди свою рыжую, что служебная переписка просматривается. Не каждое письмо, понятно, но Толяныч бдит. Так что пусть лишнего не пишет.

Опять нету электричества, опять свечи, опять на ужин картошка с рыбными консервами. Только сейчас без романтики. Какая может быть романтика с собственным оригиналом? Я разворачиваю письмо к пламени свечи.

Привет, Сёмка. Знаешь, с каким удовольствием я вывожу это: «Привет, Сёмка»? Представляю твою удивлённую физиономию и давлюсь от сдерживаемого смеха — весело мне. А бабуля косит в мою сторону строгим глазом и, наверное, думает: «Что такого смешного я сейчас сказала?»

Сто раз начинала это письмо и сто раз бросала. Каждый раз боялась, что у тебя уже закончилась что ты стал таким, как что ты уже всё забыл. Совсем всё — понимаешь меня? И сейчас этого боюсь, но очень хочу думать, что ты меня помнишь, и просто не могу уже себя сдерживать.

Как ты? Беспокоюсь о тебе, хоть ты и пытался меня прогнать и сделать так, чтобы я забыла тебя как страшный сон. Так вот, знай, что ничего у тебя не вышло! И мой тебе совет: никогда-никогда не улыбайся девушкам.

Завидую тебе и твоему бесконечному лету. У нас уже поздняя осень: холодно, ветрено, дождливо, грязно. Иногда ещё и снег пытается идти. Все ходят с сопливыми носами и чихают.

Я теперь на третьем курсе. Гоняют ужасно. Говорят, самый трудный курс и самые звери преподы. А ещё нашей группе «повезло»: нам читает лекции и ведёт у нас практику лично бабуля. Это кошмарная женщина. Все плачут, без различения на двоечников и отличников, и то, что я у неё в любимчиках, означает, что я плачу в два раза громче и в два раза чаще. «У меня есть только две оценки: отлично и неуд, — её слова, — двоечников я заставляю выучить на пять, а отличникам доказываю, что они ничего не знают».

Очень хочу приехать к вам, очень хочу к тебе туда, в лето. А ещё, ты не смейся надо мной, но очень хочу, чтобы ты опять со мной не разговаривал и ходил с мрачной физиономией. А я бы не могла понять за что и злилась бы на тебя. И подбрасывала бы тебе кузнечиков в тарелку. Сём, прости, но это была я. Подбросила бы ещё какую-нибудь живность, но там были только стрекозы и кузнечики. И плащ твой безразмерный хочу померить, и фуражку железнодорожную. Сём, ты и правда стрелочник?

Сёмка, я решила специализироваться на вашей теме. Пускай мне на кафедре и сказали, что вы — бесперспективный материал, побочный эффект и зря потраченные на вас государством ресурсы. Пускай. Сём, я обязательно что-нибудь для вас придумаю, потому что не должны люди пропадать вот так.

Ещё раз — как ты там?

Я хочу, чтобы ты знал, что здесь есть люди, которым не всё равно. Как минимум одному человеку не всё равно, и ты его знаешь!

Пока!

Твоя рыжая Ульяна.

— Ответ будешь писать?

А я забыл, что шеф здесь и ждёт.

— Скажи, «прародитель», зачем ты со мной возишься? Я ведь никакой ценности не представляю, а ты, укрывая меня, фактически подставляешься сам. Необходимости в «контрольном экземпляре» нет никакой, и все это понимают.

Шеф пожимает плечами и отвечает сразу же. Как будто у него давно готов ответ на мой