Дубликат - Леонид Жилеев

А рыжая Ульяна стоит и внимательно читает мою рабочую тетрадь. Тут же рядом лежат её дневник практики и задание. Я и так знаю, что там написано, поэтому молча навьючиваюсь приборами, забираю свою тетрадь у Рыжей и иду в сторону Периметра выполнять программу.

Рутинные действия: измерения реальной и мнимой части вероятностного потенциала в разных точках вакуоли. Сравнение рассчитанной и измеренной кривизны местного пространства в каждой точке. Ну а когда практика у Рыжей закончится и она уедет, я буду сидеть у себя в будке, обрабатывать результаты и наносить изолинии на карту. Весной выйдет ещё одна статья — и всё. Только иногда коллеги будут спрашивать у шефа: «Семён Семёнович, вы полевую работу совсем забросили? У вас были очень интересные результаты». А Семён Семёнович будет врать что-нибудь — не скажет же он, что это совсем другой Семён Семёнович таскал два года рефрактометр вдоль Периметра, обсчитывал результаты, писал статьи, а сейчас он стоит на линейке и поёт «Взвейтесь кострами». А пока мы ходим по лесам и меряем. Рыжая Ульяна — оптическими методами, я — гравиметрическими.

— Нет, к воде подойти не получится. Озеро уже за Периметром. Можешь камень кинуть, он долетит.

Кидаю камень в подтверждение своих слов, и мы долго стоим и смотрим, как круги бегут по абсолютно гладкой поверхности озера, разместившегося на месте брошенного карьера..

Разговариваем коротко и только по делу. Но почему я вожу её по красивейшим местам Периметра?

Обедаем молча, каждый своими продуктами и сам по себе. Неожиданно и непонятно активизировалась живность: несколько раз вылавливал членистоногих из тарелки или находил их в своей постели. Иногда замечаю, как Ульяна порывается что-то сказать и тут же сама себя одёргивает. И это правильно, потому что я не знаю, что и как я ей буду отвечать.

Вздрагивает сердце, когда я слышу гудок утреннего поезда.

Приехала. Погоду, что ли, не глядела? Надо опустить глаза, сделать несколько вдохов, а потом уже сделать объявление.

— Сегодня не работаем. Будет дождь.

И ещё сегодня предпоследний день цикла, хотя тебе этого знать не обязательно.

Вот, казалось бы, всё сказал. Сиди в домике, жди дневного мотовоза и на нём укатывай. Но мотовоз уехал без неё, а где тогда это чудо? А, вон она, на дальнем краю поляны, малину дегустирует. Смотрю на небо — ох, небо плохое, чёрт, и уже накрапывает. Плащ в зубы и бегом спасать Рыжую, Семёныч!

— Семён! Что ты…?

— Идиотка! Не задавай глупых вопросов. — Накрываю её плащом и силой заставляю сесть.

Она действительно идиотка. Или её никто не предупредил о здешних бурях.

— Всего-то мелкий дождик… Мама!

Бабах! Без всякого предупреждения, кажется, прямо под ноги бьёт молния.

— А ты думала, насиловать буду? — бесполезно шучу я, а мне тут же затыкают рот дождевые струи, и воздуха хватает только на то, чтобы не задохнуться.

Но, к счастью, Ульяна всё равно не слышит этой претупейшей шутки. Я сам-то себя не слышу, потому что первая молния — это было только начало. «Всего-то мелкий дождик». Сами понимаете, я никогда не был в тропиках, но, наверное, именно так тропический ливень и выглядит. Над головой пролетают ветки толщиной с мою ногу, с неба падает «вода с прослойкой воздуха», молнии бьют во всех направлениях сразу. Что-то связанное с выравниванием потенциалов, как сказал один из аспирантов в мой позапрошлый визит в Шлюз, когда я пристал к нему в курилке. Да, тогда я ещё приставал с вопросами к людям, тогда мне ещё не попался на глаза тот злосчастный приказ о закрытии программы «Активация».

Мы сидим, завернувшись в мой плащ, который хоть и промок насквозь, но не даёт струям воды литься за шиворот. Ульяна забыла все обиды и прижимается ко мне, ахая при каждом ударе молнии. Не от страха ахая, а от восхищения. Да ещё и хохочет. Чёрт, и я её понимаю! Я бы сейчас сам вскочил и захохотал, раскинув руки и подставив себя дождю и ветру, отбросив плащ. Удерживают меня две вещи: присутствие свидетеля и то, что ветер такой силы просто смахнёт меня, как пушинку. Так что мы сидим, вцепившись в землю и друг в друга, чтобы не взлететь, а я ограничиваюсь тем, что позволяю струям воды хлестать мне по лицу.

— Сейчас улетишь в Изумрудный город! — опять бесполезно кричу, всё равно не услышит.

Я бы сам улетел отсюда куда-нибудь, но дальше Периметра не улетишь, а потом, в начале цикла, просто очнёшься перед воротами.

Сквозь струи воды я вижу медленно ползущее пятно света — это вечерний поезд, преодолевая стихию, упрямо ползёт в Шлюз, прокатившись через все узлы Сети. Поезд там, а Ульянка здесь. И ночевать ей здесь, потому что без бани я её не отпущу, иначе простынет, а в эту ночь по всем признакам будет туман, тот самый. А ей в туман никак нельзя, так что пусть думает что хочет, но я её не отпущу.

Дождь обрывается внезапно. Просто вот он был, и вот его нет. Ульяна оборачивается ко мне, не отстраняясь, и я понимаю, что она меня только что простила. По улыбке понимаю, по горящим глазам, по словам, которые так и рвутся из неё. Нет сил удержаться и не улыбнуться в ответ.

— Это, это… Это прекрасно. Такая силища! И… спасибо тебе, что прибежал за мной.

А сейчас начнёт стремительно холодать. Выпавшая дождём вода испаряется и отбирает тепло от земли и воздуха, а поскольку объём вакуоли ограничен, постольку температура в ней падает очень быстро. Поэтому я командую: «Бегом в домик!» — и мы наперегонки несёмся ко мне в логово.

На крыльце перед дверями Ульяна тормозит, как будто ей неловко, но я легко подталкиваю её в спину и заставляю шагнуть вовнутрь. Чистые полотенце и футболку достаю из шкафа и кидаю на диван. Больше ничего нет, не трусы же семейные ей предлагать.

— Оботрись и переоденься в сухое. Я буду через полчаса. Если умеешь, растопи плиту.

А сам отправляюсь топить баню, запрещая себе, с переменным успехом, эротические фантазии.

И что мне с Ульяной делать? Сидит напротив, варёную картошку за обе щёки наворачивает. Электричества после бури нет, так что мы сидим и ужинаем при свечах — романтика. Сейчас, по идее, мы должны друг другу о себе что-нибудь рассказывать. Просто так, для завязки более близких отношений.

— Нет, ты, конечно, грубиян, но я тебя простила. — Ульяна машет рукой, чтобы я не извинялся. — Я за две недели поняла, что