Дубликат - Леонид Жилеев

Прапорщик — по нашему борту, Толяныч — по противоположному. Доходит очередь и до нас. Ульяна не глядя суёт прапорщику свой студенческий, пропуск и ещё какую-то корочку — видимо, мой аусвайс. Прапорщик смотрит студенческий, смотрит пропуск, смотрит на Ульяну и отдаёт ей её документы. Потом раскрывает «мои», внимательно смотрит на фотографию, на меня. Сейчас обман вскроется, Ульяну выпрут с работы и с учёбы, а меня вернут в мою будку. На цепь.

— Семён Семёнович, как ваша фамилия?

— Персунов. — Не знаю, что там написано в удостоверении, поэтому отвечаю как есть.

Рука с удостоверением зависает в воздухе, а на физиономии прапорщика явно читается сомнение. Я чувствую, как Ульянка вцепилась в подлокотник.

Положение спасает, как ни странно, Толяныч. Проверив документы у сидящих по своему борту автобуса, он подходит к прапорщику и бесцеремонно толкает его пальцем в бок:

— Ну, ты закончил? Булки остывают, кефир выдыхается. Пошли уже.

Удостоверение возвращается ко мне, а прапорщик и Толяныч покидают автобус, завизировав на выходе список пассажиров. Дверь с шипением встаёт на прежнее место, проверяющие удаляются в будку дежурного, дневальный распахивает половинки ворот, а автобус наконец покидает пределы посёлка. Я раскрываю удостоверение: с фотографии на меня смотрит лицо шефа. Тут он значительно моложе, чем в жизни, и сходство со мной несомненное, но я понимаю сомнения прапорщика.

— Авантюристка, — шепчу я Ульяне.

— Не будь занудой, Сёмк. Я знала, что мы прорвёмся.

А автобус катит по бесконечной степи. Или небо затягивает тучей, или совершенно внепланово наступает ночь, но в салоне ощутимо темнеет. Зажигаются фары, зажигается освещение в салоне, гаснет освещение в салоне. Вдруг начинает работать печка. «Закройте люк!» — кричит какая-то женщина — из тех, которым вечно дует. А и правда, из люка ощутимо тянет стылым воздухом.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спрашивает меня Ульяна.

Я прикидываю в уме прожитые циклы и фазы и перевожу их в года.

— Где-то около двенадцати, если я правильно подсчитал.

— Сёмк, ты тормоз. Про ваши циклы я теперь знаю. На сколько лет ты себя чувствуешь?

Вопрос Ульяны опять ставит меня в тупик, и я начинаю копаться в себе. Проблема в том, что в таких, как я, напихано множество обрывков памяти чужих людей, неуклюже склеенных в более-менее связную ленту. Поэтому иногда встречаются забавные анахронизмы. Например, я помню, что к поезду, который увёз меня в пионерский лагерь, мы с родителями подъехали на такси. Всё хорошо, но это была «Победа». В восемьдесят девятом году.

Так что память отпадает, остаются только ощущения.

— По-разному, Уля. От семнадцати до двадцати семи. От настроения и занятости зависит.

Ульяна кивает головой, соглашаясь.

— Да, я тебя так же воспринимаю. Хотя твоя мысль про двенадцать мне понравилась. А мне просто девятнадцать. Без всяких «плюс-минус».

За бортом становится всё темнее, всё холоднее, в салоне начали запотевать окна. Пора одеваться. Мне-то легко, а вот Ульяне… Она выгоняет меня в проход и командует:

— Снимай куртку, завешивай ей промежуток между сиденьями, а сам отвернись и не подглядывай. И куртке упасть не давай!

Десять минут пыхтения и чертыханий за моей спиной, десять минут невидимой мне акробатики — и мне разрешают сесть на место.

А автобус всё едет и едет по бесконечной дороге: монотонный шум, полумрак, покачивание. Скоро весь салон, все пассажиры дружно, как по команде, начинают засыпать. Засыпает и Ульяна, положив голову мне на плечо, засыпаю и я, чувствуя щекой помпон её вязаной шапочки.

Я просыпаюсь от звука электрического звонка. Открываю глаза, осторожно выпрямляюсь, стараясь не разбудить Ульянку.

— Как спалось, Сём? Я уже давно не сплю.

— А где…

— На переезде стоим. Вагоны туда-сюда таскают, нам ещё долго стоять, а вообще…

Ну, долго так долго. Прислушиваюсь к своим ощущениям и ничего необычного не чувствую. Ну, подумаешь, НБО выбрался на материк, всего-то навсего. Смотрю на свою руку — нет, не просвечивает. Скребу ногтями лёд на стекле (когда успел намёрзнуть?) — рука сквозь стекло не проваливается.

— Ты чего, Сём?

— Меня пугали, что нейтринные системы неустойчивые и без подпитки энергией распадаются. Вот я и проверяю, не распался ли я.

— Ой… — я слышу страх в голосе Ульяны. — Может, нам сразу назад?

— Да шучу я. Просто проверял, не сон ли это.

— Гад!

Ульяна пребольно щипается. Прямо сквозь аляску.

Мы сидим в тёплом и уютном автобусе, сквозь лобовое стекло видно, как катаются по рельсам вагоны. Народ — кто дремлет, кто тихонько переговаривается. А Ульяне сидеть надоедает.

— Я балда! Пошли на выход! Я же живу по эту сторону линии — две остановки на троллейбусе, и мы у меня.

И она подскакивает с кресла, подхватывает сумку и тащит меня за собой по проходу. Минута на объяснения с водителем, и вот мы уже стоим на тротуаре, а я, зачерпнув в пригоршню снег, плавлю его в руке. Вот он какой, оказывается… Вдыхаю полной грудью воздух и чудом не закашливаюсь от дурного запаха, от обилия выхлопных газов, ещё от чего-то. Преимущества у жизни в лесу есть. Я так подозреваю, что и воду из реки здесь пить нельзя.

— Сём, это снег. И застегни молнию на куртке, а то простудишься.

Ага, простужусь. НБО не болеют, и переломы у них срастаются в течение суток. Правда, это там, а здесь?

— Уля, ты меня совсем за Маугли держишь. Ещё покажи мне трамвай и троллейбус и держи меня за руку, чтобы я не убежал, испугавшись. — Замечаю, что Ульяна волнуется, и обнимаю её, чтобы успокоить. — Я физически нигде дальше Шлюза не был, но памяти других людей в меня забито больше, чем нужно. Так что просто веди меня.

А ведь прав был Семён Семёнович, когда говорил Ульяне, что он может испугаться и убежать. Мы выходим из проулка, где стояли на переезде, на широкую, полную людей улицу, и мне хочется спрятаться обратно в автобус. Столько народу, ужас! Поэтому я перестаю думать и просто механически переставляю ноги, следуя за Рыжей, позволив чужим воспоминаниям руководить мной. Но всё равно, едва передо мной открываются двери переполненного троллейбуса, я отшатываюсь.

— Вперёд, Сёмка! — кричит сзади Ульяна и чувствительным толчком придаёт мне нужный импульс.

Десять минут адских мучений и ещё десять минут пешего путешествия по кварталу панельных пятиэтажек («Во-о-он там мой детский сад, а в эту школу я ходила. Здрасьте, Надежда Петровна. Нет, каникулы у меня. На третьем. Зайду обязательно. Это он в горах так загорел. До свидания»), и мы стоим перед подъездом.

— Вот, это мой дом. Заходи и не стесняйся.

А я,