Дубликат - Леонид Жилеев

— Пожалуйста. Абсолютных злодеев вообще не бывает. А ты и на относительного злодея не тянешь.

— Любопытно, а на кого же я тяну? Как ты меня характеризуешь?

— Как в общем-то неплохого человека, загнавшего себя в причинно-следственную воронку событий. Каждый твой шаг сужал тебе поле для манёвра, и ты в итоге оказался там, где оказался. И вот за последствия того, что ты загнал или позволил загнать себя в эту воронку, ты и должен нести ответственность. А ведь и нужно было тебе, когда всё началось, всего-то встать на чужое место и посмотреть оттуда.

— Мудрёно. Ну, прощай.

— Прощай.

Интересно, в какой материнский мир из всего пакета его тогда выкинуло вместе с лодкой? Ну, это так, праздный интерес, оставим эту тему в покое. Перевожу взгляд с облаков на средний план. На кусте барбариса сидит птичка, не разбираюсь я в них. Мелкая, чуть побольше воробья, очень аккуратное тельце, небольшой тонкий клюв, по серо-коричневому тельцу жёлто-коричневые продолговатые пятнышки. Птиц косит на меня правым глазом, потом я перестаю его интересовать. Вдруг он вспархивает с места, подлетает метра на полтора и возвращается на свою ветку с каким-то насекомым в клюве. Значит, назовём этого птица мухоловкой.

Трещит ветка, вспугнутая мухоловка улетает, бросив добычу. Кто-то кидает в меня сосновой шишкой.

— Его все уже ждут, а он тут разлёгся!

— Имею право, Рыжая белка, — я знаю, она не обидится.

Поднимаюсь со скамейки, оглядываюсь. Вон там — начало тропинки к озеру и дальше к старому лагерю. Туда мне можно, но время поджимает. Поэтому я протягиваю Ульянке руку.

— Пошли?

И мы идём на костровую поляну, не заходя в лагерь. Мне же в лагерь нельзя, я помню. Карман на Ульянкиных шортах оттопырен до пределов возможности. Ну конечно — яблоко. Ульянка хочет откусить, но останавливает руку, не донеся фрукт до рта.

— У тебя есть нож?

Нож у меня есть, но не в этом случае. Так и говорю Ульяне.

— Тогда давай так: я кусаю с одной стороны, а ты — с другой.

— Давай лучше по-другому.

Забираю у Ульяны яблоко и разламываю по его яблочному меридиану. Вот теперь каждый грызёт свою половину. Пока Ульяна занята яблоком, я кручу головой по сторонам. Вот так вживую увидеть всё — когда ещё удастся? Куча мелких деталей вроде муравейника у самой тропы, или лесных цветов, или заросшей просеки, уходящей неизвестно куда. И всё это раньше не замечалось или проскакивало мимо сознания. И пахнет грибами, и хорошо бы проверить на этот счёт во-о-он тот косогор.

— А я знаю, зачем ты приехал. — Ульянка справилась с яблоком.

— Молодец, Рыжик. Я тоже знаю.

— Жалко?

— Грустно. Но не жалко.

Кто-то ещё идёт за нами по тропинке, я это чувствую. Резко оглядываюсь и успеваю заметить мелькнувшее в кусты коричневое платьице.

— Не оглядывайся, это Юлька сзади, просто она стесняется.

Ну да, Ульянка же о нашей встрече ничего не знает.

Мы идём к костровой поляне, оставляя забор лагеря по правую руку. Слева мелькает прогал: в той стороне озеро, где купается Славя.

— Расскажи, как ты живёшь?

— Нормально живу, Уля. Всё вроде бы нормально, и проблем не много и не мало — так, среднее количество. И близкие люди есть, которые меня понимают и которых понимаю я. Но вот узнал о вас и захотел познакомиться.

— И напридумывал всякого.

— Нет. Всё, что можно придумать, где-то уже существует. В моём мире придуманные вы, в вашем мире — я. Где-то ещё — кто-то третий. Так что я просто подсмотрел, как вы живёте. Было трудно, но кое-что я увидел.

Ульянка некоторое время молчит, переваривая мои слова, а потом уточняет:

— Значит, мы настоящие?

— Самые настоящие.

— И ты настоящий?

— Хочешь, ущипну? Конечно, настоящий.

— А скажи тогда, как тебя зовут?

Сказать? Да легко. Называю ей сетевой ник. Рыжик недовольно морщит носик.

— Нет, не то! Как зовут по-настоящему? Как мама с папой назвали. Не бойся, я умею хранить тайны.

Да я, собственно, и не боюсь, я просто не хочу. Но Ульянка настаивает, и, кажется, ей действительно это надо.

— Рыжая белка, зачем тебе моё имя?

— Надо!

— Ну хорошо, скажу перед уходом.

А мы, собственно, уже вышли на костровую поляну.

— Ну наконец-то!

Оглядываю поляну. Знакомые все лица, и все улыбаются.

— Здесь все. Кто смог и кто захотел. — Славя, похоже, взяла на себя роль распорядителя.

Да, действительно, все, кто смог и кто захотел.

— Узнаёшь тех двоих?

Дети лет семи. Темноволосая девочка нацепила фонендоскоп и с серьёзным видом слушает полноватого мальчишку, задравшего по такому случаю рубашку. Ха! А у девочки-то глаза разного цвета. Она замечает меня, улыбается, что-то говорит мальчику. Мальчик поворачивает голову в мою сторону, на мгновение мы пересекаемся взглядами, и из глубины семилетних глаз на меня смотрят глаза сорокалетнего дядьки. Очень опасного дядьки. Смотрят и прячутся. Я взвешен, оценён и признан безопасным. Интересно, что бы стал делать этот пузанчик, если бы решил, что я представляю опасность? Забил бы фонендоскопом? Самый первый цикл в младшем отряде, и старые привычки ещё не стёрлись до конца.

— Что-то много народу, Славя.

— Сколько смогло и сколько захотело. А захотели все, кто понял, что происходит, про кого ты упомянул и даже просто подумал, и ещё сверх того. Ну, будешь речь толкать или пойдёшь к костру?

К костру, конечно. Ишь чего удумала — речь ей толкать. Мне освобождают место рядом с Алисами, дают в руки уже очищенную печёную картошку, ставят рядом кружку с заваренной смородиной. Алисы — вот они, обе. Здороваются со мной по-мужски, за руку, улыбаются.

— Значит, всё-таки один из Семёнов?

Загадка для меня: угадай, кто откуда. И тут же моя отгадка:

— Алис, ты ведь та, которая помощница вожатой в лагере физруков и бабы Глаши? — спрашиваю и, дождавшись утвердительного кивка, продолжаю: — Нет, не Семён. Я просто воспользовался на три-четыре часа его телом, пока он спит в автобусе. Надо будет вернуть.

— А я-то думала!

— Нет. И даже близко не попала.

А теперь моя очередь спрашивать.

— Алиска, а ты поедешь с концертами по лагерям?

— Цикл назад собиралась. А сейчас — думаю. — Алиса бросает взгляд в дальний конец поляны, где кто-то учит кого-то играть на горне.

Ну, это уже не моя забота, я просто полюбопытствовал. Алисы встают, обе с гитарами, обе — нет, не одинаковые, но очень похожие. Я делаю на прощание им подарок:

— Между прочим, квартира в двухэтажке, сорок шестого