Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

Лена подумала, что вот он её настоящий разговор с Севером. А ещё то, что вот, мама приехала сюда и родила тут Лену, чтобы на её могиле дочь задрал медведь. Лена решила просить по-мощи сразу у них двоих – у мамы и Северной земли. Она легла на материнский могильный холм и обняла его руками. Лене то ли почудилось, то ли нет, это было не так важно, что снежная земля подросла вокруг неё и сомкнулась грязно-белым вытянутым в длину шалашом. Медведь ходил по кладбищу, нюхал могилы, жевал оставленные на них обледеневшие конфеты и проросшие ягоды, пару раз подкосолапливал совсем близко к Лене, унюхивал её макушку в шапке, а в другой раз правую ногу в ботинке сквозь земляное укрытие. Лена не думала ни о чём, кроме медведя и мамы, мамы и медведя. Когда зверь ушёл достаточно далеко от кладбища, земля опала и оттаяла вокруг неё. Лена поднялась, медленными движениями размяла затёк-шее тело, отряхнулась от снега, воткнула новые цветы, забрала старые и пошла в город. Она восстановила потом, что зверь пробыл на кладбище чуть дольше двадцати минут, а Лене показалось, что несколько часов. Дома она поняла, что почти не промокла, но замёрзла. Она разделась до белья, включила в ванной пол с подогревом и легла на ворсистый ковёр, согнув ноги.

Лена решила не упоминать в своём подкасте про встречу с медведем, это было бы словно пересказывать в большой компании свой очень личный разговор с близким человеком.

В июле, когда гнус остался, а жара спала, Лена отправилась в лес за грибами.

Матери и дети

Посвящается Миле

Они рождались. Зима, весна, лето, осень. В мир и в войну. Они рождались. Независимо от гендера и этноса, они были похожи друг на друга, словно вышли из одной огромной вагины. Сонные, сморщенные, мятые, будто их растормошили и заставили быть детьми.

Кроме детей, в этом же здании рождались ещё и матери. Некоторые впервые, другие становились родительницами конкретного, нового младенца. Матери появлялись разные. Настороженные, бодрые, деловые, вздыбленные гормонами до счастья, печальные, подавленные, нейтральные, совсем несчастные, апатичные, спокойно-ласковые. Темноволосые, светловолосые, медноволосые. Разных национальностей, культур, некоторые не говорили по-русски. Дана два раза встречала в комнате женщин, которых звали в переводе «Скорей-бы-мальчик».

Юные, молодые, взрослые, очень взрослые. Дана видела пару раз в комнате старшеклассниц и раза три женщин, которых приходили выписывать их выросшие дети с собственными детьми.

Матери появлялись разной степени социального одиночества. За некоторыми приезжала плотная нарядная толпа разных поколений семьи, за другими – прижатый силой события муж, за третьими только мать или подруга.

Чем больше рождалось детей, чем больше женщин и младенцев набивалось в комнате на выписку, тем больше у Даны был заработок. Сёстры свозили на лифте с третьего кювету с новорождённым. Иногда ленились или спешили: если младенцев получалось много, чтобы не ходить туда-сюда, сёстры складывали их по три-четыре штуки в кювету за раз, как кабачочки.

Дане нравилась её работа. Эта не была её первая занятость за деньги. Дана рисовала аквагрим на городских праздниках, носила еду посетителям кофейни, выдавала товары в пунктах выдачи. Но эта роддомная занятость была самая серьёзная и первая по специальности. Дана приходила за полчаса до времени выписки. Раздевалась, складывала свою одежду в шкафчик их маленького офиса-кабинета, который её начальство арендовало у больницы. Надевала изумрудные штаны, длинную изумрудную тунику, белые носки и кроксы, собирала в пучок толстые волнистые волосы, тщательно мыла лицо и руки в подвешенной тут раковине, обрабатывала их антисептиком. Проверяла технику. Протирала её спиртовыми салфетками.

В комнате выписки пахло кровью и мясом. Мать приходила первая и переодевалась. Тут её ждал мешок с одеждой, переданный кем-то встречающим. Мать не смущалась Даны и её напарницы – они воспринимались как часть медицинского персонала. Женщины – не одна, не две, не три, а гораздо больше – отказывались поначалу фотографироваться, потому что говорили, что они ужасно выглядят, особенно висящий, подвздувшийся живот. Дана подбадривала матерей, искренно говорила, что они очень красивые. Не для того, чтобы они согласились на съёмку. Дана чувствовала, что так вот бодрить только что родивших женщин и есть её настоящая работа. Они наклоняли головы, как бы не верили ей, но расслаблялись. Снимали длинную широкую робу, в которой рожали. Подвязывали живот полотенцем, или широким платком, бывало, даже колготками или шарфом. Надевали нижнее бельё, клали в трусы прокладку.

Достаток или недостаток денег у матерей проглядывал через кожу, качество окрашивания волос, состояние кожи рук – даже ещё тогда, когда любая мать была в робе. Начиная с нижнего белья и остальной одежды, становился понятен социальный статус женщины. Те, что побогаче, одевались в специальное удобное хлопковое бельё, лиф для кормящих с отстёгивающимися бретельками, удобные и дорогие спортивки. Или в эластичные лосины и тунику. Победнее влезали в синтетическое белье, часто в джинсы и неудобные, обтягивающие свитера. Но бывало, некоторые новые, независимо от своего достатка, – натягивали блестящие праздничные платья, оставшиеся, например, с выпускного или со свадьбы подруги, или почему-то казённые костюмы – пиджак, юбку, водолазку. Мужья и старшие родственницы привозили иногда женщинам не то, что надо, а халаты: в леопардовую расцветку, или красные с Микки Маусом, или «с авокадами», или белые вафельные – словно с этих пор они определяли их как пациенток или вечных домашних жительниц. Некоторые матери наносили макияж, хотя бы подводили губы, некоторые накладывали тени, выводили стрелки и утончали овал лица. Некоторые покрывали голову.

– Мать говорит, чтоб я носил к тебе презервативы, а то ты забеременеешь от меня, и нам придётся жениться. Тогда не уеду учиться дальше в Москву, – это говорил Серёжа.

– Не волнуйся, я не совсем долбанулась, чтоб от тебя рожать и тем более с тобой жениться, – это отвечала Дана.

Серёжа был вроде-как-парень Даны, глупый, но красивый, с зелёными глазами, широкими плечами, кудрявыми жёлтыми волосами – её подруга Ника называла его «Иванушка-мудак». И спрашивала, почему Дана его не пошлёт. Та отвечала, что ей, может, нравится боль. Но ей нравилась его постоянная в ней необходимость, его от неё зависимость. Серёжа часто хотел её видеть, постоянно торчал в её хрущёвке на краюшке города, почему-то желал не только с ней секса, но и разговаривать, часто говорил мудацкие вещи, передавал, что думает его мама. Дана бы хотела, чтобы он просто молчал.

Сестра приносила младенца,