Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

как Дана смогла сама ездить в школу на автобусе и готовить себе поесть, они жили как флетмейты, у которых много общих тем для разговоров. А потом маме пришлось уехать, одним днём. К Дане с тех пор приходили пару раз, участковый и ещё человек без формы. Одинаково ожидали её на лестничной площадке. Рассказывали ей снова про газ, про шум из её квартиры, спрашивали, как она живёт одна, не боится ли. Дана отвечала, что ей уже восемнадцать. Чего бояться?

С мамой они переписывались раз в день. Созванивались раз-два в неделю. Обсуждали нейтрально-бытовые вещи. Сравнивали цены на авокадо, обсуждали возможность передать из дома туда любимую мамину демисезонную куртку и надо ли переводить Данин диплом из техникума. У мамы вай-фай для звонка появлялся только в городской библиотеке, до которой ей нужно было добираться на автобусе. Проезд стоил дорого для беженки, живущей в одной комнате-контейнере с другой беженкой, постоянно выедающей её продукты из холодильника.

Иногда одновременно выписывали два, три, шесть наборов матерей и детей. Они толпились, ждали своей очереди к сестре. Нетерпеливые матери переодевали младенцев сами, на подоконнике или в кювете, если сестры были заняты. Дана часто работала не одна, а с напарницей. Та собирала согласия и контактные данные, Дана фотографировала, меняла карты памяти, или наоборот.

– Мама сказала, что ты ненадёжная. Что с тобой опасно общаться из-за твоей матери.

– Это почему же?

– Ну… она писала всё это…

– Что писала, ну скажи?

– Ну… проплаченное всякое. Типа врагами из-за границы.

– Думаешь, мы бы так жили, если бы матери кто-то платил?!

– Ладно, чего ты, я просто рассказываю мнение своей. Это не значит, что я с ней согласен.

– А ты никогда не думал, что мне похрен на то, что твоя мама думает?

– Я просто с тобой делюсь.

– Попроси маму тебе психотерапевта оплатить, с ним и делись. Знаешь, вали отсюда, чтоб я тебя больше не видела.

«Ну наконец-то», – это написала ей потом Ника.

На следующий день после того, как Дана послала Серёжу, она поела вчерашнюю тушённую с сосисками капусту, зарядила камеру, дождалась двойки, доехала до остановки «Городской парк», пересекла территорию с газонами, деревьями и плакатами с мужчинами в форме и через главный вход зашла в роддом. В комнатке-офисе переоделась в свою почти-медицинскую форму. Протёрла руки и камеру антисептическими салфетками.

В комнате выписки переодевалась молодая женщина, обычная, уставшая, со стянутыми в хвост коричневыми волосами, пахнущая тем, что недавно выдавила из своего тела нового человека. У неё живот почти не болтался, она без труда влезла в джинсы. Дана влезла в свою нейтральную, заботливую вежливость и предложила фотосессию, открыла альбом-пример одной мамочки и малыша (это была сама начальница с младшей своей дочкой).

– А я отказываюсь, – это громковато сказала женщина.

И не объяснила своё нежелание фотографироваться, но Дана не стала её спрашивать или пытаться переубедить – из-за очевидной категоричности тона. Спрятала рекламный материал и отошла вглубь комнаты. Медсестра вкатила кювету с младенческим свёртком.

– Я же сказала, что отказываюсь! – это очень громко прокричала мать.

Медсестра ругнулась про бардак. Это была та, что презирала фотобизнес в роддоме. Она осмотрелась, увидела у окна Дану, велела ей следить и показала на кювету, а сама увела за собой отказницу. Ребёнок, завёрнутый в пеленку, кряхтел в прозрачной коробке-тележке. У него были чёрные, значительно темнее, чем у матери, волосы, целая объёмная копна под шапочкой. Дана не знала, это девочка или мальчик. Младенец ничем не отличался от десятков других детей, которых Дана повидала на выписках. Он жмурился и поплакивал от лезущего ему в глаза мира. Дана прошагала по комнате, подняла камеру, открыла затвор объектива и принялась фотографировать его, отрабатывать свою обычную программу: крупный план лица, портретный сверху, портрет сбоку. Щёлкала и переключала режим просмотра, смотрела, как получается.

Дана позвонила маме прямо из автобуса, тратя её дорогие мегабайты.

– А ты плачешь что ли? Чего-то случилось?

Дана не отвечала, плакала.

– Дан, ну расскажи, как ты? Что сегодня будешь готовить?

Ещё на первом этаже Дана поняла, что на третьем, у квартиры, её ждут. Она не хотела никакого профилактического разговора, думала поехать к Нике, но вспомнила, что у той – Федя, который, когда жуёт, щёлкает громко челюстью. На истёртой плитке сидел Серёжа, свесив ноги в брендовых кроссовках на лестницу. Рядом с ним стоял брендовый рюкзак, облепленный ульем карманов. Это выглядело неестественно и странно, Серёжа всегда боялся испачкать штаны или куртку, никогда не садился на лестницу, даже когда они все вместе тусили ещё детьми в подъездах.

– Привет. Я с мамой поссорился. Послал её. Совсем, короче. Бесповоротно. Можно я у тебя поживу?

Девочке скучно

Девочку воткнули во вселенную, которая выглядит как широкий бок старого верблюда, жёлто-серый, выгоревший, выцветший, полинявший, напичканный худыми мухами, птицами, клюющими глаза-колодцы. Девочка ходит туда-сюда, следит за овцами, они её работа. Овцы глупые. Небо как вырезанный белый лист бумаги, на котором не написано ничего. Девочке скучно. Это вот пространство – её игровая площадка, без других детей.

Девочка топает по полыни. Овцы повторяют друг за другом и немного за ней. Покачивают головами на ходу. Ничего не происходит. Всё известно наперёд. Скучно. Она завидует овцам – им бы только пожевать и больше ничего не надо. Замечает что-то пёстрое впереди. Встречает молодую женщину. Та отдыхает у большого мяча перекати-поля. Девочка предлагает ей поиграть. Девушка плохо ловит перекати-поле, не слушаются пальцы. Девочка ругает её за это и за то, что та не очень аккуратная. Хотя девочка подзавидывает, молодая женщина одета богаче и гораздо опрятнее девочки и кожа её чище. Девочка вытаскивает из её одежды и кос колючки. По небу растекается розовый вечерний цвет. Девочка и овцы как одно многоногое существо в облаке пыли движутся домой.

Мама спрашивает, почему девочка так пахнет, будто какая-то из овец заболела или даже умерла, девочка говорит, что наступила случайно в тушу сайгачихи. Мама спрашивает, антилопа сама умерла или её съели волки, девочка говорит, что сама.

Рано утром советские приезжают в стойбище забирать детей. Мать видит их издалека, хорошо, что открытое пространство. Она прячет девочку под навес внутри юрты и велит ей сидеть тихо. Два месяца назад советские уже забрали её старшую дочь. Нельзя потерять второго ребёнка. Третий у мамы пока в животе. Если всех детей заберут, она совсем задохнется, а род забудет родной язык и порядки, будет знать всё только советское, размытое,