Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов

Кровь хлынула на пол, на бетон, на сапоги Лавалле, стоявшего в трёх шагах. Старший шаман осел вперёд, всё ещё сжимая бесполезный жезл. Противник высвободил собственное тело и, найдя новую цель, рванул дальше.

Лавалле палил не переставая. Зачарованный огнестрел в его руке давал короткие точные очереди по три патрона. Он бил в голову, в глаз, в шею, видел, как пули входили и пробивали навылет, оставляя на стене за противником красные кляксы. Противник, тем не менее, продолжал наступать.

Сапёр, прижатый к стене у входа, попытался сорвать с пояса гранату, но не успел. Боец Гильдии перехватил его шлем с двух сторон обеими ладонями и провернул — без рывка и особого напряжения, неторопливо, как человек выкручивает пробку из винной бутылки. Шлем вместе с головой отделился от плеч с сухим хрустом сломанного позвоночника. Тело осело на бетон, голова осталась в перчатках бойца Гильдии. Тот посмотрел на неё пару секунд, словно решая, нужна ли она ему, и безразлично отбросил в сторону. Шлем покатился по полу и ткнулся в стену с глухим стуком.

Медик в это время попытался оттащить другого раненого армейца обратно к лестнице, но на него с разных сторон обрушились сразу двое безмолвных врагов. У одного из плеча торчал обломок арматуры, пущенный кем-то из шаманов. У второго левая нога подгибалась в неестественную сторону, и ниже колена наружу торчала кость, однако он наступал на неё без жалости. Оба не издавали ни звука, ничего, что подсказывало бы постороннему, что у них вообще остался голос. Они скорее напоминали исправно работающие механизмы, чем живых людей.

Медик упал под шквалом точных ударов и больше не поднялся.

Другой шаман справа с татуировкой клана на скуле, выкрикнул заклинание призыва духа молнии. Из его жезла ударила тонкая бело-голубая нить, вошла в грудь третьему врагу и развернулась внутри. Дух молнии бил по нервной системе, по тому единственному, что у этих перестроенных тварей ещё оставалось от человека. Безмолвный боец споткнулся, замедлился, но через мгновение пошёл дальше, тяжело и упрямо. Чёрный выжженный след на его груди дымился. Молодой шаман, не веря, ударил вторым разрядом. Оппонент сделал ещё шаг и оказался на расстоянии вытянутой руки. Парнишка не успел развести ладоней. Керамический клинок под углом вошёл ему под подбородок и вышел из затылка.

Этьенн, сражаясь, успевал ловить картину боя в целом, и та внушала лишь безнадёгу. Скорость безмолвных бойцов лежала за пределами обычного человеческого диапазона: они уходили из-под прицельных очередей и магических ударов так же легко, как опытный мечник уходит от одиночного выпада новичка. Реликтовая броня отражала часть выстрелов, в основном попавших по касательной. Перестроенная плоть игнорировала последствия жутких ран. Каждый из этих троих в одиночку стоил отделения отборного спецназа, а действовали они слаженно, без команд и без единого лишнего движения.

Боец гарнизона слева от Лавалле закричал.

— Они не падают, командир! Не падают!

Голос у него дал петуха на втором слове. Этот срывающийся голос Лавалле слышал в своей карьере не раз. Так кричали солдаты в ту самую секунду, когда ломался стержень их дисциплины, уступая инстинкту выживания.

Этьенн собрал остатки своего хладнокровия. Открыл прорезь огня, выкрикнул короткую формулу на оттава и попросил духа поджечь ноги ближайшего противника. Огонь действительно явился. Облизнул сапоги усиленного, прожёг ткань, дошёл до плоти и погас. Дух огня привязывался к живому, к внутреннему резонансу души, а у этого тела его не оказалось.

То, что Лавалле всю жизнь принимал как основу шаманского ремесла, обернулось сейчас обратной, мёртвой стороной. Дух с той стороны цепляется за живое, а эти не были живыми в том смысле, в каком живой считалась добыча духов. Они были дырами в мире, мясными контурами, обтянутыми кожей, и духи проходили сквозь них, не замечая.

Лавалле принял решение быстрее, чем успел это осознать.

— Отступаем! — рявкнул он на оттава, потом на французском, потом перешёл на мат.

Уцелевшие попятились, ведя огонь. Двое подхватили медика, кто-то тащил раненого с пробитой грудью, шаманы прикрывали отход короткими серпами ветра — дух воздуха не находил, во что вцепиться, однако сама инерция удара по доспехам отбрасывала ближайших противников на полшага назад, и этих секунд хватало на пару шагов к лестнице.

Враги перестроились мгновенно: двое продолжали методичное наступление по коридору, остальные перекрыли боковые ответвления и принялись окружать отходящих. До самой лестницы добрались далеко не все. Одного шамана в десяти шагах от ступеней догнал клинок в спину, второму свернули шею у самого пролёта.

Лавалле отступал последним. Левую руку у локтя ему прошил брошенный нож, кость треснула, и ладонь повисла мокрой тряпкой. Жезл огня выскользнул из пальцев, но он подхватил его правой рукой, ещё раз ударил духом пламени в лицо передового противника. Тот пошатнулся, тут же восстановил равновесие, но Лавалле успел взбежать на лестницу.

Из двадцати спустившихся наверх возвращались трое.

Сам Этьенн выбрался с открытым переломом руки, и обломок кости торчал из-под порванного рукава. Боец гарнизона рядом с ним издавал булькающий хрип сквозь проломленную грудную клетку. Третий, молодой шаман, не сразу понял, что потерял один глаз: левая половина лица была залита тёмной жижей, и он часто моргал правым глазом, точно испуганная птица. Вытащенный медик уже не дышал.

На лестнице, в подвальном пролёте, остались мёртвые. Тела лежали в тех позах, в которых их застала смерть, и вокруг них уже сидели и стояли неподвижные фигуры в реликтовых доспехах. Усиленные не преследовали отступающих, а просто перекрывали коридор, заняв позиции у поворота лестницы, и замирали в неподвижности. Они ждали следующей волны.

* * *

Лавалле выбрался на первый этаж казино. Его подхватили под руки и помогли сесть на стул в холле, и полевой медик из надземной группы немедленно занялся переломом. Бледность на лице советника читалась под загаром, и он смотрел перед собой, не моргая.

Я подошёл к нему и не стал ничего говорить ни про учебник, ни про самое современное вооружение в мире, поскольку молчание в этот момент было полезнее всяких слов.

Этьенн поднял на меня распахнутые до предела глаза. В них не осталось ни уверенности, ни тени добродушной иронии, только сухое неприятное осознание того, что детройтский гарнизон встретился с противником, который лежал за пределами всего их боевого опыта.

— Князь, — произнёс он, и голос его дрогнул на середине слова, — прошу, помогите!

Я кивнул и развернулся к Федоту, стоявшему в двух шагах позади с гвардейцами в полной экипировке. Десять усиленных бойцов смотрели на