Министр товарища Сталина 3 - Ал Коруд

разведывательной сети и правда нанесён катастрофический. Алан Мэй арестован, получил 10 лет каторги. Также благодаря полученной от Гузенко информации британцы вышли на физика Клауса Фукса — главного атомного разведчика СССР.

На допросе Фукс назвал имя своего связного Гарри Голда, тот рассказал о Дэвиде Гринглассе, передававшем СССР ядерные секреты, а Грингласс сообщил о своей сестре Этель и её муже Юлиусе Розенберге, которые за шпионаж казнены в США. Считается, что именно сведения Гузенко позволили затем британской контрразведке выйти и на Кима Филби. Впрочем, грандиозный скандал имел и другие последствия — американская и английская пропаганда получили задокументированные факты шпионажа, позволившие представить Советский Союз в негативном свете и оправдать холодную войну.

Сам Гузенко до конца жизни прожил под охраной. На людях он появлялся только в маске, и даже после смерти предателя в 1982 году его могила почти 20 лет оставалась безымянной. Впрочем, на жизнь Гузенко не жаловался — издал две книги, за одну из которых его даже пытались номинировать на Нобелевскую премию. Куда хуже сложилась судьба его бывших коллег — за побег шифровальщика Николай Заботин получил 10 лет лагерей, а уезжающим за рубеж разведчикам впредь запретили брать с собой жён.

Так что внешнюю разведку в ближайшие недели ждут большие неприятности. Товарищ Абакумов умеет быть грозным. И даже разыграть кровавого сатрапа. Так и вспоминается одна из серий знаменитой «Улицы разбитых фонарей». В отдел милиции на практику направляют молодого курсанта. Ушлые оперативники решают показать ему «суровую» милицейскую реальность и проверить его выдержку. Оперативники задерживают молодого парня, которого подозревают в этих нападениях. Чтобы расколоть хитрого преступника и наглядно обучить новичка, оперативники устраивают самый настоящий театрализованный «кровавый допрос», для которого приглашают настоящего амбала-мясника. Ну, и конечно, подозреваемый тут же раскололся. Слухи ведь о милиции ходили разные.

Глава 8

16 августа 1949 года. Разговор у Жданова

— Андрей Александрович, вот мои пометки.

После жёсткого разговора у Сталина пришлось потратить драгоценное время на общение с ведущим идеологом партии. По понятным причинам режим работы у него оказался щадящим. Сталин категорически потребовал соблюдать режим и находиться под наблюдением врачей. Так что я приехал к Жданову на дачу, пользуясь оказией отдышаться от Москвы. Ещё вовсю жарит солнце, так что за городом хорошо. Сам по вечерам стараюсь улизнуть к себе на дачу. Но зато каждый вечер — фильмы, прогулки по лесу, гости, спортсменки. Жизнь, а не малина! На высших должностях есть свои плюсы. И товарищ Абакумов ими сполна пользуется.

Жданов внимательно всматривается в сделанные мной правки, затем с удивлением смотрит на меня:

— Виктор Семёнович, и ты говорил, что ничего не соображаешь в политике партии?

Он кладёт папку на стол и устало проводит руками по глазам, словно хочет очистить их от нагрузки. Хоть врачи и не разрешают ему долго работать, но ведь раздумывать не запретишь. Сталин вот-вот назначит дату очередного съезда. К этому времени проект реформы партии обязан лежать на столе у Вождя. И тут же начнутся такие интриги! Это меня несколько напрягает — придётся резко ускорить некоторые события и отвлечься от главных лиц. Но ничего, справимся! Неоднократно приходил уже к выводу, что с этими людьми на первых ролях ничего не сделаем.

— Партия — такой же механизм и временами нуждается в чистке. И не обязательно с внешней стороны. Андрей Александрович, тебе не кажется, что делать это можно и без присутствия госбезопасности? Исключение из партии само по себе уже суровое наказание. Это закрывает карьеру для лиц, которые не поддерживают нашу идеологию.

Жданов подслеповато озирается на меня ошарашенно. Я в ответ мило улыбаюсь.

— Ну… в целом ты прав, Виктор Семёнович. Только это значит…

— Что слишком много людей вступает в партию из-за карьеристских целей. Потому у вас там и бардак.

Замечание серьёзное. Секретарь ЦК пыхтит, решая, что сказать в ответ.

— И что ты предлагаешь? Нельзя же всех подозревать?

— Может, поступить проще — отделить хозяйственную карьеру от партийной? Тогда можно очистить партию без лишней копоти. Да и меньше работы будет.

— Так тоже нельзя!

— Почему? Мы выстояли в тяжелейшей войне, народ показал себя с хорошей стороны. И мы до сих пор ему не доверяем!

— Ну да, особенно в твоём ведомстве!

Не выдержал, уколол. Ещё бы — вторгаюсь на его территорию.

— Я уже дал указание не отвлекаться на мелочи. И способствую тому, чтобы ветераны вышли по амнистии. Вот и с лётчиками получилось. Показать статистику по амнистированным? Рецидивов меньше двух процентов. Люди устроились на работу, учатся, создают семьи, детей заводят. А так бы сидели и не приносили пользу для страны.

Жданов кидает на меня странный взгляд. Наверное, такого от министра МГБ не ожидал.

Он сухо роняет:

— Я подумаю об этом. Но сам понимаешь, нужно поговорить с товарищем Сталиным.

— Поговори. И подумай в первую очередь об очищении органа, который руководит партией. Вот там от моего ведомства есть претензии.

— Это ты про секретариат?

— И про него тоже.

На самом деле Сталин начал пересматривать роль партии в системе управления страной ещё на XVIII предвоенном съезде. Его управленческая реформа заключалась в перераспределении власти от партийных органов к Совету народных комиссаров СССР. По его мнению, партии нужно оставить два вопроса — пропаганду и кадры. Конкретные проблемы на уровне министерств должны решать специалисты. И руководить ими обязан Совет министров СССР.

Согласно уставу Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), её центральным управленческим органом являлся Центральный комитет (ЦК), который избирался на общем съезде партии. ЦК, в свою очередь, не являлся постоянным органом власти. Он регулярно собирался на заседания (пленумы), посвящённые, как правило, решению каких-то конкретных задач. Самое главное, что ЦК избирал новых членов постоянного руководящего органа партии — Политбюро ЦК КПСС, которое занималось стратегическим руководством, и Секретариат ЦК КПСС, решавший более мелкие проблемы. Но охватывал своим влиянием всё общество СССР.

Для технической помощи Политбюро и Секретариату ЦК КПСС существовал ещё один, неизбираемый, партийный институт — аппарат ЦК КПСС. Он занимал комплекс зданий в центре Москвы, рядом с Кремлём, собирательно именуемый по одной из прилегающих площадей — «Старая площадь». Если для внешних наблюдателей символом власти в СССР являлся Кремль, где находился кабинет генерального секретаря ЦК КПСС, то внутри самой власти подобную роль, несомненно, играла «Старая площадь». Выражения «Старая площадь», «аппарат ЦК» и просто «ЦК» вне