Тег #Враги - Ник Тарасов

могу поверить в этот адский кошмар. Надеюсь, ты поправляешься». И всё в таком духе. А ещё позже, по датам уже после того, как я пришла в сознание, спокойнее, сдержаннее, будто человек взял себя в руки: «Узнал, что ты идёшь на поправку. Отлегло, ты не представляешь как». «Напиши или позвони, как только сможешь держать телефон». «Я буду ждать столько, сколько нужно». И совсем последним: «Ты знаешь, почему я не могу прийти к тебе туда. Прости меня за это. Как только тебе станет лучше и ты выйдешь — я рядом, всегда. Держись, слышишь, родная моя девочка. Ты сильная».

«Ты знаешь, почему я не могу прийти».

Я не знала. Хоть убей, не знала. Но между строк читалось многое: какая-то связь, которую нельзя выносить на свет, какая-то «деликатность», из-за которой мужчина, писавший явно от сердца, а не для галочки, торчал где-то за периметром больницы и не смел показаться у моей койки. Стесняха? Sugar daddy? Женат? Я при нём вроде тайны? Или наоборот, он при мне? Роман, о котором нельзя говорить вслух. Ещё одна папка в архив, к которому у меня не было ключа.

Я отложила телефон на одеяло экраном вниз. Голова от чтения загудела сильнее, буквы под конец поплыли, задвоились. Хватит на сегодня раскопок в чужой (в своей) личной жизни.

Позже ко мне снова пустили посетителей. Медсестра предупредила заранее, мягко, чтобы я не пугалась и была готова.

Первыми пришли те две — женщина средних лет и старушка (не чахлая, а, скорее, бодрая). Одеты уже были, разумеется, совершенно иначе, но суть та же. Мать и бабушка, как теперь выходило по всем бумагам и рассказам. Я смотрела на них и заранее внутренне подбиралась, ждала тех загадочных красных меток, готовилась терпеть кровавый оскал над родными лицами. Но метки на этот раз повели себя иначе. Над матерью пятно мигнуло тускло-серым, дёрнулось пару раз и погасло совсем, будто перегорела лампочка. Над бабушкой — блёкло-жёлтое, рваное по краю, без всякой надписи, просто цветное дрожание. Никакого высочайшего оскала. То ли тварь в голове проспалась и подобрела, то ли в прошлый раз она просто наврала мне с три короба, спутав всё на свете.

Мать села на краешек стула у кровати, другого — не того, на котором лежали вещи, стульев у нас в палате хватало. Она осторожно взяла мою руку в свои, шершавые и тёплые, я не отдёрнула. Раз уж я сама, через котёнка, решила, что я Марина, — пусть будет и мать. Логично. А дальше — посмотрим.

— Мариночка, ты нас прости, — заговорила она тихо, без прежнего воя, справившись с собой. — Доктор нам всё объяснил про память, про голову, все тонкости, ну чтоб понятно было. Мы ж тогда не поняли, дуры старые, испугались. Думали, ты нас нарочно не признаёшь, за что-то серчаешь. А оно вон как.

— Я не помню, — сказала я честно, глядя ей в глаза. — Совсем не помню. Ни вас, ни дом, ни работу, ни прежнюю жизнь. Пусто у меня тут. — Я коснулась виска. — Простите, что напугала. Тут вот буквально недавно вспомнила с осознанием только, что я — это правда Марина Вершинина.

— Ничего-ничего, — засуетилась она, погладила мою руку. — Это пройдёт, доктор сказал. Мы тебе поможем вспомнить. Мы вот фотографии тебе привезли, целую кучу, гляди…

Она полезла в свою потрёпанную, видавшую виды, сумку, достала перетянутую резинкой стопку снимков, размотала, разложила на одеяле передо мной, как гадалка карты. Потом вынула ещё два фотоальбома с полиэтиленовыми обложками с разными картинками на них. Положила их тоже рядом со мной. Я смотрела на всё это как на иллюстрации к книжке про незнакомую чужую семью.

Самые ранние фотографии были довольно-таки давние. Цвета на них уже ушли в тёплый желтовато-коричневый оттенок. На одном пухлый годовалый ребёнок в шерстяном комбинезоне сидел на диване рядом с огромным плюшевым медведем почти своего роста. На другом — стоял, вцепившись обеими руками в деревянный манеж, с совершенно серьёзным выражением лица. Потом коляска во дворе, панамка с огромными полями, пластмассовая лопатка в руках, песочница, вокруг такие же карапузы в смешных вязаных шапках. Где-то на заднем плане мелькали железные качели, облупленная ракета на детской площадке, старенький «Москвич», припаркованный у подъезда.

Дальше детский сад. Маленькая девочка с двумя косичками стояла возле наряженной ёлки в костюме Снегурочки. Голубое платьице, белая мишура на рукавах, картонная корона слегка съехала набок. Рядом мальчик в костюме зайца с длинными тряпичными ушами смотрел совсем в другую сторону, ещё одна девочка держала бумажную снежинку, ещё один мальчик в красноватом костюме мушкетёра, а за их спинами возвышался Дед Мороз с ватной бородой, явно воспитатель в чужом тулупе. На следующем снимке эта же девочка уже сидела за маленьким столиком, сосредоточенно лепила что-то из пластилина. Потом держала в руках огромный осенний лист почти с себя размером. Потом смеялась, испачкав щёки мороженым.

Я продолжала изучать фотографии. Не было никаких ощущений трепетного воспоминания, но я пыталась. Да и было интересно — не всё же время глазеть в больничный потолок.

Школа. Первое сентября. Огромные белые банты, букет гладиолусов выше головы, белый фартук, кружевной воротничок. Учительница положила руку девочке на плечо, а та старательно смотрела прямо в объектив, будто понимала важность момента. Следом — общая фотография класса. Три ряда детей, кто-то уже устал сидеть спокойно, кто-то щурился от солнца, кто-то отвлёкся на приятеля. На самом краю стояла девочка, которая, наверное, я. Лицо казалось удивительно знакомым и одновременно как бы совершенно чужим.

Фотографий было словно бесконечное множество… Лето на даче — ведро клубники, старый эмалированный таз, велосипед с облупленной зелёной рамой, коленки в зелёнке. Зима — санки, варежки на резинке, снеговик с носом из настоящей морковки. День рождения в домашней обстановке, с разных ракурсов — ковёр на одной стене, хрустальная ваза с конфетами, бутылка лимонада, торт с кремовыми розочками, разноцветные воздушные шарики под потолком. Где-то мелькала гирлянда с крупными лампочками в форме уличных фонарей, где-то старый ламповый телевизор, где-то сервант с хрусталём, а где-то полированная коричневая стенка, за стеклянными дверцами которой поблёскивала посуда, салатницы и, наверное, заморский сервиз «на особый случай»…

Девочка постепенно взрослела. Косички исчезли, вместо них появился хвост. Лицо вытянулось, улыбка стала спокойнее. Вот она с подружками на школьном дворе, прижавшись друг к другу плечами. Вот стоит у школьной доски с какой-то грамотой. Вот на природе жарит белый хлеб