Тег #Враги - Ник Тарасов

Маленький чёрный котенок… хмм…

Выпускной. Светлая блузка, букет цветов, выпускной документ в руке. Рядом мужчина с усами, женщина и худой мальчик. Все улыбаются, щурятся на солнце.

Я листала фотографии вдумчиво, подолгу задерживалась на мелочах. На облезшей краске велосипеда. На рисунке зайчика на детской кружке. На смешном банте, который всё время съезжал набок. На старых обоях с мелкими цветочками. На коврах, висевших за спинами на многих домашних фотографиях. На лицах людей, которые смотрели на меня с такой теплотой, будто знали всю мою жизнь. Наверное, так оно и было.

Девушка на фотографиях — это я. Круглое мягкое лицо, волосы, собранные в хвост. Чужое лицо, которое мне выдали как своё вместе с этим телом. Вернее… не совсем так. Так и не так…

В зеркало-то я уже успела посмотреться не раз, знала, как я выгляжу, хоть и с бинтовой повязкой на голове; черты свои узнала на фото. Особенно там, где постарше. Но вот восприятия себя как той мелкой девочки, потом взрослеющей девушки, воспоминаний, связанных с этими событиями, запахов, голосов, ощущения прожитой жизни — всего этого не было. Будто передо мной лежал альбом совершенно другого человека, которого мне почему-то велели считать собой.

— Это Сашка, братик твой младшенький, — мать ткнула своим пальцем в пацана. — В школе нонече. Учится хорошо, за компьютером своим сидит день и ночь, на который ты ему деньги подарила на Новый год — его от экрана за уши не оттянешь. Весь в тебя пошёл, умный. Отец на работе, да и хозяйство всё на нём, скотина, огород под снегом, дрова, куда денешься зимой. У вас-то потеплее, а у нас ещё снег повсюду и холодно. Он бы приехал, душа болит, но мы вдвоём с бабушкой твоей вырвались, у родни тут в Тюмени встали, у тёти Вали. А с ними — созваниваемся каждый день. Как узнали про тебя — так на первом же автобусе и примчались, всё побросали. Каждый день практически у тебя тут дежурили.

— Поняла. А как вы узнали, кстати? — спросила я. Аналитик внутри меня работал сам по себе, тихо, в фоне, задавая правильные вопросы раньше, чем я успевала их осознать.

— Так Олеся позвонила, подружка твоя закадычная. — Мать перекрестилась мелко, привычным движением. — А ей, говорит, на работу твою звякнули, на «Медиа72 » это твоё, из милиции. У тебя ж визитки в сумочке лежали, вот по ним и вышли на людей-то. Соседка тебя нашла вечером, у самого подъезда, лежала ты без памяти на снегу, она скорую и вызвала, и милицию. Первую-то ночь, Мариночка, ты вообще безымянная тут лежала, представляешь, страх какой? Как неизвестная. Потом уж Олеся навела порядки в смуту, приехала, сказала, кто ты, документы твои привезла — какие нашла. Копии вроде с твоей работы, с кадров. Мы ей теперь по гроб жизни обязаны, дай ей бог здоровья.,.

Я слушала и складывала, складывала кусочки в стопки. Визитки в сумочке. «Медиа72 ». Олеся, подружка, которая разрулила. Соседка, которая нашла. Безымянная первая ночь. Каждая деталь ложилась на своё место в общей картине, хоть картины этой я пока и не видела целиком.

Бабушка почти всё это время молчала, держала мою вторую руку в сухих лёгких ладошках и время от времени вытирала уголком платка глаза… От неё не требовалось слов, и она их не тратила. Просто сидела рядом на стуле, тёплая, лёгкая, живая, родная, уверенная, и почему-то от её тихого присутствия мне становилось спокойнее, чем от всех материнских объяснений. Может, тело помнило её, даже когда голова забыла. Тело иногда честнее головы.

Они просидели, сколько разрешила медсестра, потом их деликатно выпроводили, чтобы я не переутомлялась, так как мне всё ещё нужно поддерживать щадящий режим эмоциональной и интеллектуальной нагрузки. Уходя, мать строго наказала мне есть всё, что дают, спать побольше и не киснуть, обещала завтра принести домашнего бульончику.

Я осталась с грудой фотографий на одеяле и лёгким тёплым гулом в голове. Чужая семья, которая, судя по всему, любит эту чужую девушку до дрожи в руках, до слёз, до брошенного хозяйства и ночного автобуса. И девушка эта — я. Тесновато становилось в собственной коже, и одновременно — теплее, чем я, кажется, привыкла… Хотя как я привыкла, я пока не помнила.

Я снова и снова перебирала снимки один за другим, вглядывалась в лица. Мать на части из них была сильно моложе, без седины, но с теми же поджатыми губами и теми же добрыми испуганными глазами. Отец — крепкий, усатый, в рабочей куртке, с руками, которые явно умели чинить, копать и держать. Бабушка — она, похоже, всегда бодрячком. Брат из младенца превращался в мальчика старше, кадр за кадром, год за годом. Там было и несколько новых семейных фотографий — уже две тысячи шестого года, судя по жёлтой впечатанной дате в правом нижнем углу. Без меня… Обычная семья из посёлка под Тюменью, каких тысячи. Небогатые и простые, живущие огородом да зарплатами, пенсиями. И — любящие, вот что цепляло сильнее всего.

Что-то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где-то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало-мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что-то была должна и никогда не могла угодить. Тиран — кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого-то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что-то такое чувствовалось.

Я отложила снимки в сторону, а, точнее — собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.

На следующий день днём заявилась Жанна.

Кто такая Жанна, я узнала ровно в ту секунду, когда она ввалилась в палату — шумная, с румяными щеками, с упаковочной сеткой мандаринов в одной руке и пакетом