Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

и Настя. Когда они успели сблизиться? Я слышал достаточно: брат был взволнован, говорил с напором, думал, что без свидетелей. «Никто не должен знать» — его слова, не ее.

Что они задумали? Эти двое — моя головная боль.

Насчет Насти у меня нет иллюзий — она добивается своего, это в ней неизменно, но прежде она выбирала другие пути: слезы, сцены, отцовские деньги. А сейчас, наконец, использует голову. Может, подсказал ей кто?

А Серж всегда был человеком мягким. В чьих руках оказывался — те и лепил из него что хотели. Маменькины руки — пленника гостиных и мечтателя. Кутежные приятели — беспутного. Я пытался переучить в нормального человека, да не дается.

Нахожу его в коридоре второго этажа. Он уже в пальто, шарф перекинут через руку — торопится.

— Куда? — спрашиваю я.

— К Прасолову, — отвечает он, не сбавляя шага. — Сговорились еще утром. Не держи.

— Каждый день ты то к Прасолову, то к… как его там?

— Костя, ne sois pas ennuyeux! Масленица идет, неужто не могу я отдохнуть? Я и так в последнее время много работал, прямо как ты.

Как я? Смешно. Кажется, я даже улыбаюсь, услышав эту наивную чушь из уст брата. Он и понятия не имеет, что такое работать.

— Что у тебя с Настей? — спрашиваю прямо.

Он останавливается и нехотя оборачивается.

— В каком это смысле?

— В прямом. Вы разговариваете наедине, она ссылается на тебя, ты вступаешься, хотя прежде ты ее не замечал вовсе. Почему?

— Да я просто… разглядел в ней творческую душу, — произносит он, отведя взгляд. — Разве нет? Ты сам этого не видишь? Загнется ведь талант, не раскрывшийся. Закопаем в землю.

Это неожиданно. Значит, заметил тоже.

— Знакомая песня, — говорю я ровно. — Но ты не ответил.

Серж выдыхает с видом человека, которого спрашивают об очевидном и надоедливом.

— Ах, отстань, Константин! Ничего у меня нет. Я, как ты хотел, не бездельничаю, занимаюсь делом, а не картами и компанией. Не веришь — загляни в мастерскую. Там картина стоит, масло, новая. Завтра несу к Павлу Геннадьевичу.

Он торопливо уходит, давая понять, что разговор закончен. Что ж.

В мастерской пахнет скипидаром и льняным маслом. Комната невелика: мольберт у окна, стол с красками и палитрой, холсты в углу, кушетка, на которой Серж засыпает с завидной регулярностью.

Натюрморт стоит у окна. Яблоки, кувшин, темная тяжелая ткань. Подхожу и смотрю более внимательно.

Работа сделана хорошо, лучше, чем я ожидал. Кувшин тяжелый даже на взгляд, яблоки будто живые. Это не обычная манера, что-то неуловимо отличается, но мне сложно понять, что именно. Не художники мы.

В любом случае, выходит, Сергей не соврал. Возможно, кто-то ему помог, но даже так лучше, чем совсем ничего.

Я уже собираюсь уходить, но взгляд цепляется за другое. На столе небрежно брошена небольшая работа. Не масло, карандаш, черно-белое. Я подхожу ближе.

Там наш сад, узнаю сразу: старая яблоня с узловатым стволом у правого края, дорожка, уходящая в тень, провал в ограде у дальнего угла, где доски подгнили еще прошлой весной. Снег на ветках, на сугробах. Луна. Длинные тени. И фигура у ствола — со спины, рука вытянута к коре. Это я?

Силуэт без лица, ночью, в темноте — но я чувствую, что прав. Несколько дней назад я как раз выходил в сад в двенадцатом часу. Тогда не спалось.

И это нарисовал Серж?

Отмечаю угол зрения. Художник смотрел сверху. Немного наискосок, с высоты — так, что видны и дорожка, и яблоня, и тот угол у ограды одновременно. Не с земли, точно не из сада.

Я медленно оглядываюсь на окно мастерской. Оно выходит во двор — с этой стороны сада не видно.

Думаю о расположении комнат. Сад виден с той стороны дома, со второго этажа. Но именно такой угол — с яблоней, с дорожкой, с тем дальним провалом в ограде — открывается лишь с одной точки. С высоты, чуть наискосок. Так, чтобы все вошло в картину именно так.

Окно Насти.

Глава 25

Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится часто-часто, гулко и неровно. Я поднимаю руку и касаюсь уголка губ в том самом месте, где… ох.

И зачем так делать? Сначала строит из себя ледышку, а потом отвечает на флирт. Или здесь, в девятнадцатом веке так принято?

Нет, он ведь ненавидел Настю. Так я думала до этого дня. Может, ошибалась?

Или же Константин хотел что-то проверить, понять. И по тому, как он смотрел на меня после — напряжённо, изучающе, — я догадываюсь, что проверка не дала ему ожидаемого результата.

Он, наверное, думал, что я продолжу флиртовать или буду рада и смущена, но я впала в натуральный шок, еле себя не выдала! Ещё немного, и с губ бы сорвалось что-то неприличное, но отражающее мое состояние офигевания. И после этого меня на бал бы точно не пустили.

В общем, я не знала, как реагировать, и поэтому включила режим вежливого автопилота. Сделала вид, что ничего такого не произошло. Отморозилась, короче говоря, хотя внутри все горело.

Ладно, так даже лучше. Я и не должна быть предсказуемой, как прежняя Настя, иначе Константин на контакт не пойдет. А мне нужно его разрешение «учиться» живописи, ведь планы у меня большие.

Несколько мгновений стою так, восстанавливая дыхание. Потом хожу по комнате, погруженная в мысли. Все же Костя — привлекательный мужчина, и его внимание, даже такое целомудренное, вызывает волну чувств. Будоражит…

Особенно если забыть о его характере.

Нет, не могу больше. Выдвигаю ящик, достаю лист бумаги и итальянский карандаш. Он почти уже привычно ложится в пальцы.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Отчётливо, до мельчайших черт, которых не замечала прежде. В зале, когда мы танцевали близко, почти вплотную, я разглядела Константина иначе. Длинные ресницы, тонкую линию губ, сжатую в привычной сдержанности. Маленький шрам на щеке. Почти незаметный, но я запомнила.

Где ты получил его, Константин Дмитриевич? На войне? В детстве? Может быть, вообще на дуэли? Вот бы узнать… Расскажет ли он, если я спрошу? Или сочтёт очередной дуростью экстравагантной женушки, которая женила его на себе практически обманом?

Я открываю глаза и провожу первую линию.

Карандаш ложится на бумагу уверенно. Рисую быстро, не давая себе времени на сомнения. Затылок, резкая, мужская линия челюсти, без той мягкости, что у Сергея. Высокие, благородные скулы. Серые, почти прозрачные глаза с холодным блеском, под которым я разглядела что-то другое. Усталость.

Останавливаюсь.

Смотрю на то, что выходит из-под моей руки, и чувствую, как внутри всё переворачивается. Я пытаюсь понять Константина. Вот так, запомнив и перенеся на холст мельчайшие детали его внешности, я