Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Я делаю глоток чая. Он горячий, почти обжигающий, но это помогает сосредоточиться. Сейчас главное — не дать повода усомниться в моём благоразумии.

Завтрак проходит в молчании, если не считать редких реплик Елены Петровны о погоде и о том, какой нынче неспокойный ветер. Я поддакиваю, где нужно, улыбаюсь, когда положено, и почти не ем — кусок в горло не лезет. Слишком много мыслей.

И взглядов от Константина. Он смотрит на меня иначе, чем вчера. Не холодно и отстранённо, а… изучающе. И это не может не беспокоить.

Когда с завтраком покончено, я собираюсь незаметно выскользнуть из-за стола и подняться к себе, но голос мужа останавливает меня раньше, чем я успеваю сделать шаг.

— Анастасия, задержись.

Замираю. Сердце пропускает удар — глупое сердце, которое помнит вчерашний танец и тёплую ладонь на талии. Я оборачиваюсь, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным.

— Да, Константин Дмитриевич?

Он поднимается из-за стола, высокий, широкоплечий, в тёмно-сером сюртуке, который подчёркивает разворот плеч. Слишком официально для завтрака, а значит, наверняка собрался идти по делам сразу после утренней трапезы с семьей. В утреннем свете его волосы кажутся почти белыми, а глаза совсем прозрачными.

— Пройдём в гостиную, — говорит он тоном, не допускающим возражений. — Нужно поговорить.

Елена Петровна смотрит на меня с плохо скрытым торжеством. Её явно радует перспектива того, что меня могут отругать. Игнорирую её взгляд и молча следую за мужем.

В гостиной прохладно, несмотря на растопленный камин. Константин закрывает дверь и жестом указывает на стул. Я сажусь, сложив руки на коленях, как учили в книжке, от которой я скоро поседею. Сердце колотится, но виду я не подаю. Пусть говорит первым.

Он не садится. Проходит к окну, останавливается спиной ко мне, смотрит на заснеженный сад.

— Я нашёл кое-что вчера, — говорит он, не оборачиваясь. — В мастерской Сергея.

Молчу, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Карандашный рисунок, — продолжает Костя. — Очень хорошо сделанный. Насколько я могу судить, работа явно не ученическая… я бы даже сказал, профессиональная.

Он оборачивается и достаёт из внутреннего кармана сюртука лист бумаги. Мой лист. Мой сад. И его фигура у ствола, которую я так неосмотрительно вписала в ночной пейзаж.

Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Сергей говорит, что это его работа, — Константин кладёт рисунок на столик передо мной. — Но у меня есть сомнения. Посмотри внимательно. Что ты видишь?

Смотрю и вижу каждую линию, которую провела в ту ночь, когда не могла уснуть, и смотрела в окно. Тени, которые старательно растушёвывала пальцем, потому что нормальной растушёвки у меня не было.

— Нарисовано очень красиво. Сергей Дмитриевич талантлив.

— Несомненно, — кивает Константин, присаживаясь напротив меня. Его колени почти касаются моих. — Но здесь есть одна деталь, которая меня смущает.

Он наклоняется вперёд и указывает пальцем на рисунок.

— Вот этот угол. Так сад виден только из одного окна в доме. Из твоего окна.

Воздух в комнате будто становится плотнее. Я чувствую, как горят щёки, сердце начинает громко стучать в висках, но взгляда я не отвожу.

— Вы полагаете, Сергей рисовал из моей комнаты? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе звучало искреннее удивление. — Зачем бы ему это делать?

— Вот и я задаюсь этим вопросом, — Константин откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Либо мой брат каким-то образом оказался в спальне моей жены посреди ночи, не потревожив никого из домашних…

Он делает паузу и смотрит на меня в упор.

— … либо эту работу сделал кто-то другой. Тот, кто имел доступ к этому окну и кому не спалось той ночью. Тебе, например.

Молчу. В ушах поднимается свист. Нужно думать очень быстро.

— Вы считаете, что я нарисовала это? — поднимаю я брови, изображая лёгкое недоумение. — Константин Дмитриевич, я, конечно, говорила, что хочу учиться живописи, но это совершенно не означает, что я умею рисовать на таком уровне. Это профессиональная работа.

— Вот именно, — он кивает. — Профессиональная. И именно поэтому я хочу знать правду.

Он снова наклоняется вперёд, и теперь его лицо совсем близко. Я вижу мелкие морщинки в уголках глаз, тонкую линию губ, ту самую складку между бровями, которую вырисовывала вчера на портрете.

— Давай начистоту, Настя, — продолжает Костя тихо, почти мурлыкающе. — Ты изменилась, предлагаешь дельные идеи, говоришь вещи, которые раньше никогда бы не сказала. И теперь я нахожу этот рисунок.

Я вижу своё отражение в серебристом зеркале его глаз. Мне кажется, он видит меня насквозь — не Настю, а меня настоящую, ту, что прячется под этим чужим лицом.

— Я не знаю, что произошло с тобой в тот день, когда ты ударилась головой, — продолжает он. — Врач говорит, что такое бывает — после сильного удара человек может измениться. Но я не верю, что можно измениться настолько. Поэтому я хочу услышать правду.

Я молчу, лихорадочно соображая. Что будет, если я признаюсь?

«Да, это я нарисовала сад. Да, я умею рисовать с детства, потому что, вообще-то, я художница из двадцать первого века, а в вашу жену попала случайно».

Меня примут за сумасшедшую. Запрут в комнате. Вызовут священника, а потом и врачей. И тогда конец всему. Никакого тебе училища, красок и свободы.

Что же делать?

Глава 27

Ай, к чёрту.

Лучше прикинусь дурочкой, целее буду. Константин может и хорош собой, но я ещё помню, как он горел желанием от меня избавиться.

— Не понимаю, о чём вы, — говорю я и хлопаю ресницами, пытаясь изобразить наивность. — Возможно, удар действительно сказался на моём характере. Но это не значит, что я вдруг… стала художницей.

Константин смотрит на меня долгим взглядом. Будь мы немного подальше во времени, ему спокойно можно было бы работать где-то в КГБ. Я чувствую, как воздух между нами накаляется.

— Хорошо, — говорит он наконец, и в его голосе появляется… вызов? — Давай проверим.

— Что?

Он поднимается и подходит к небольшому бюро в углу гостиной. Достаёт оттуда лист бумаги… и мой итальянский карандаш.

Обыскал мою комнату? Или просто нашёл карандаш в мастерской среди вещей Сергея? Нет, этот карандаш — именно тот, что я взяла у Сергея. Они похожи, но, кажется, этот именно…

— Вот бумага, вот карандаш, — Константин кладёт всё это передо мной. — Нарисуй что-нибудь. Что угодно. Хотя бы вот эту вазу.

Он указывает на высокую напольную вазу у камина. Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Это очень странная просьба…

— Я хочу увидеть, как ты