Заложница. Часть 1 - Ева Алатон

понимая как сильно потрепали наших воинов простые разведчики. Неужели соперник так силен? И для чего они вообще разведывали что-то? Если быть честной самой с собой, то я до последнего не верила в эти байки о войнах, что обычно происходят весной и летом. Сейчас я не знала как реагировать, для меня война это что-то абстрактное, не настоящее.

И сейчас я поняла как же глубоко заблуждалась. Я больше не в том мире, я в новом, неизведанном мире, где царит сила власть и жестокость, и мне здесь жить. Придется приспосабливаться. Или умереть. вот только умирать я не хотела.

Я ипользуюсвой шанс на новую жизнь по полной, чего бы мне это не стоило.

Первым я увидела Нантгира. Он стоял немного в стороне от суеты, будто отгородился от всего этого хаоса невидимой стеной. Живой. Почти невредимый. На щеке темнела свежая царапина, на предплечье кожа была рассечена — неглубоко, но достаточно, чтобы кровь запеклась тёмной коркой. Но он будто не чувствовал боли. Не потому что храбрился — он просто смотрел. Смотрел на носилки, на искажённые болью лица тех, с кем бился, на плащ, которым уже накрыли одного из погибших. И не мог отвести взгляд.

— Ты ранен? — тихо спросила я, подходя ближе. Хоть он и говнюк, каких поискать, но все же Каро права, если с Гораном что-то случится, нам всем не поздоровится. И мне в первую очередь.

Нантгир медленно перевёл на меня глаза. В них не было слёз, не было истерики — только какая-то глухая, тяжёлая пустота, словно мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким для одного мальчишки. Он молчал очень долго, будто слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

Потом неожиданно выдохнул:

— Его звали Хальв.

Я нахмурилась, не понимая.

— Кого?

— Он учил меня стрелять, — глухо произнёс Нантгир, снова глядя туда, где лежал накрытый плащом воин. — Говорил, что настоящий боец не боится ни крови, ни смерти. Что это просто часть пути.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— А теперь он лежит там, и никакая храбрость ему не помогла.

В этот момент в нём не было ни жестокости, ни привычной холодной отстранённости. Только шок — первый, самый горький урок войны: непобедимых не существует. Люди, которых ты знал с детства, которые казались вечными, могут просто упасть и больше не подняться.

Я хотела сказать что-то утешительное, но слова казались пустыми, ненужными. Вместо этого я молча достала кусочек льна, смочила его в настое из трав и протянула Нантгиру.

— Протри рану. Вряд ли отец обрадуется заражению крови.

Он взял ткань, но не стал ничего делать — просто сжал её в кулаке, будто пытаясь удержать в ней хоть каплю прежней уверенности.

— Не стой здесь, отродье, — наконец бросил он, снова надевая привычную маску мелкого засранца. Голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём теперь слышалась новая, едва уловимая тяжесть. — Здесь не на что смотреть.

И ушёл, не оглядываясь.

Появившаяся в его душе трещина, не сделала его добрее, не смягчила его сердце — но заставила впервые по-настоящему осознать цену решений. И это было страшнее любой слабости. Я не знала, что принесет ему эта потеря, но была уверена он не изменится.

А в другом конце лазарета, под который отвели одно из помещений первого этажа, у низкого стола из грубых досок, сидел мой дружок. Он морщился, шипел сквозь зубы, когда я склонившись над ним, промывала рану на его плече и груди.

— Осторожнее! — снова дёрнулся он.

— Сам виноват, — спокойно ответила я, аккуратно промакивая рану чистой тканью. — Если бы не лез вперёд всех, может, и не получил бы стрелой. Радуся,что они не додумались наконечники в яд мокать.

— Да знаю я… — проворчал Тарек, но тут же оживился, будто стараясь отвлечься от боли. — Зато знаешь кого мы поймали?

Я улыбнулась, не поднимая глаз. Мальчишка! Мне кажется в обоих мирах мальчишки остаются мальчишками.

— Какого ещё языка?

— Пленного. Живого. Отец говорит, что мёртвые редко отвечают на вопросы.

Это была типичная северная прямолинейность — короткая, жёсткая, без лишних сантиментов. Я наверное ни когда не смогу к этому привыкнуть.

Пока я накладывала на рану слой мёда — чтобы не дать бактериям проникнуть внутрь, как учили местные травницы, Тарек начал рассказывать. Его голос то становился оживлённым, то вдруг затихал, когда боль напоминала о себе.

— Сначала думали — обычная разведка. Но этот степняк оказался разговорчивым. Говорит, у них там беда: народу слишком много стало, пастбищ не хватает, стада дохнут. Каждый год дерутся уже между собой.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как они звучали — будто Тарек сам до конца не верил в услышанное. Ну или пытался приукрасить услышанное.

— А потом сказал совсем странное, — продолжил он, морщась, пока я закрепляла повязку полоской льна. — Старики решили, что древний договор больше ничего не стоит.

Я подняла голову.

— Договор?

— Ты же знаешь. Каждый живет на той территории которую может удержать.

Тарек на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу — непривычное для него чувство.

— А теперь они решили, что если земли мало, значит, нужно взять чужую. Ну в какой-то мере они правы, вот только для битв всегда было определенное время.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но ведь тогда начнётся война…

Тарек невесело усмехнулся.

— Нет, юная госпожа. Война начнётся тогда, когда они перестанут присылать разведчиков.

За соседним столом в этот момент Мэтр перевязывал одного из старших воинов. Тот, стиснув зубы от боли, бросил в сторону:

— Владетель уже запер пленного в нижней башне. Совет соберут после полудня.

Услышав это, Тарек тут же понизил голос и начал быстро пересказывать мне всё, что успел услышать краем уха. Это была не полная картина, не стратегический план — обрывки, слухи, догадки. Но именно в этих обрывках чувствовалась настоящая, живая угроза. И пусть это первая такая вылазка, но она не будет последней.

Тем временем вокруг кипела работа. Воины с переломами стонали, когда их кости вправляли опытные руки; на глубокие раны накладывали пластыри из льна, пропитанного ладаном — его дымный, пряный аромат смешивался с запахом гусиного жира, которым смазывали края ран, чтобы грязь не прилипала и не несла заразу.

Каждый