Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Мы-то? Да, можно сказать, всего ничего. Встретились тока нынче ночью, там, на дороге. Да ты не мнись, выкладывай всё, что на сердце: старого Свина ничем уж не удивишь.

– Да просто… – Осёкшись, Выжлец растерянно взглянул на жену. – Просто сидели мы вот сейчас… сидели и притворялись, все до единого. И ты, и Пижма, и я тоже. Все как есть, не считая птицы.

– Птичка… Хор-роший!

Судя по тону, вердикт Орева обжалованию не подлежал.

– Скажи, Свин, ты вправду тоже всё понял? – спросила Пижма. – Ты ведь не здешний…

– Так точно.

– Вот. И я притворялась… по-моему… а… а Выжлеца-то я знаю, как никто другой, и точно могу сказать… видела же, как он к нам в дом вас впустил, как разговор вёл… и даже не сомневаюсь: он тоже.

Выжлец шумно перевёл дух.

– Он всё твердил, твердил, что кальда Шёлка ищет. Однако дело-то в чём: кальд Шёлк здесь. Это ж и есть сам кальд Шёлк, Свин. Ты его, конечно, никогда в жизни не видел, но мне рассказывали, что он с женой поселился в старой обители, совсем рядом с нами.

– Так точно, дружище. Пробовал Свин заглянуть к нему, да не застал дома. Дверь нараспашку, жена мертва, лежит в ящике… пощупал же, убедился. А после встретил их с Горевом. И сразу смекнул, кто он таков, а он-то не понял.

Вздохнув, Свин неторопливо, грузно опустился в траву.

– Свезло Свину, скажешь? Ага. Может, и так. Свезло ли ему? Ну, поживём – увидим. Свин-то что? Свин знает не больше Горева…

Улёгшись на спину, он прижал к груди ножны с мечом.

– Как проснётся, вы его лучше Бивнем зовите. И меня разбудите, лады?

С этим он смежил веки и почти сразу же захрапел. Выжлец с Пижмой озадаченно переглянулись, однако сказать друг другу ничего не смогли.

Сидя в лодке, он с опаской косился за борт: под невысокими, пологими волнами виднелась морда морского чудовища куда громаднее, страшней кожешкура. Разложив на коленях старенький чёрный пенал, он обмакнул чёрное перо в скляницу с чернилами и принялся в лихорадочной спешке, вполне сознавая, сколь мало, сколь ужасающе мало у него времени, писать.

«Плыву на поиски Пахароку, – писал он, – плыву, знать не зная, что ждёт меня впереди, даже не подозревая, что мой сын, Жила, решивший отправиться за мной следом, вместе со мною окажется на Зелёном, а внук, Крайт, сын моей дочери Джали, в скором времени присоединится ко мне и станет мне сыном…»

Скрип пера сбавил скорость и стих, а он уставился на лист бумаги в недоумении. Кто такой этот Крайт, не говоря уж о том, что у него нет ни дочери, ни сыновей?

На западе кружила над морем одинокая птица. Чёрный силуэт её раз за разом пересекал, перечёркивал солнце, и он понял: там, в небесах, кружит Орев – кружит, крича «Шёлк?! Шёлк?! Шёлк?!» на лету, только хриплого зова издали, разумеется, не слыхать. Быть может, встать во весь рост, помахать рукой, в свою очередь окликнуть Орева или поднять на мачту зажжённый фонарь, чтоб Орев увидел огонь, а кожешкур или кто ещё там, под водой, явился к нему, призванный жаркой, от всего сердца, молитвой в минуты заката? Не взглянуть ли за борт, в глаза морского чудовища, не крикнуть ли: ну, вылезай, сожри меня, если сможешь?

Нет, ничего подобного он не предпринял. Качнувшись на волнах, лодка обернулась колыбелью, сколоченной им для Шкуры с Копытом, просторной, вмещавшей сразу двоих, чтобы Крапива, сидя на волнах, могла баюкать обоих, покачивая колыбель левой рукой, а правой выводя на листе бумаги: «Просветление застигло патеру Шёлка во дворике для игры в мяч, и, разумеется, после этого жизнь его никак не могла остаться прежней». Так, наконец, началась книга, которой им никак не удавалось начать, книга, лежавшая в основе всех его стараний наладить выделку бумаги, в отличие от прежних начинаний, увенчавшихся успехом… выделку бумаги, превратившую его в предмет зависти со стороны братьев с сёстрами и в предмет гордости матери… выделку бумаги, в итоге спасшую всё их семейство.

«Плыву на поиски Пахароку»…

Кто таков этот Пахароку? Что натворил? Перечеркнув написанное, он начал заново.

«Чего он стоит, этот старый пенал, привезённый мной из Вирона? Да ровным счётом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролёт, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нём хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Я одержим фантазиями».

Вот! Вот теперь то, что нужно!

Опустив руку, чтобы перевернуть страницу и начать новую, он обнаружил, что нужды в этом нет: та, на которой он писал, осталась чистой.

Тогда он поднялся, закричал во весь голос, однако имени птицы вспомнить не смог, да и птица в любом случае не откликнулась бы, не услышала зова, осталась там, в чёрном пенале, как буйно ни кричи, как громко ни маши руками. Тем временем к нему уже плыла, сверкая глазками, какая-то клыкастая тварь. Плыла она на восток, строго на восток, неизменно к востоку, прямым, точно древко копья, курсом, от самой Затени, и след за её спиной мерцал неярким фосфорическим светом.

Кричал он, пока из морской глубины, дабы утешить, успокоить его, не поднялась Взморник.

– Это всего лишь сон, Бивень, – зашептала она, приглаживая его волосы парой гладких, безукоризненно белых ладоней, – всего-навсего сон. Если что, мы с Выжлецем здесь, рядом.

Ему захотелось, чтобы она осталась с ним, прилегла возле него на дно лодки, утолила его печали, но, стоило привлечь её к себе, она исчезла, исчезла как не бывало, а сумерки всё сгущались, из-за горизонта выглянул зловещий нефритовый глаз Зелёного. В стойках имелись бутылки с пресной водой, однако лодка тоже исчезла, а вместе с нею исчезло и солёное море, обернувшееся рекой под названием Гьёлль, уносящей вдаль множество трупов, раздираемых на куски громадными черепахами с кривыми, острыми, точно у попугаев, клювами; рекой, кружащей вместе с круговоротом; рекой, над которой никогда не заходят, не гаснут звёзды… и вот он достиг конца этой реки, а стало быть, уже поздно. Поздно.

С этими мыслями он поднял голову, сел, и его окружили, обступили со всех сторон стены ямы, изборождённые сырыми расщелинами, открывавшими путь в изветшавшие коридоры, до половины заваленные землёй и камнем.

– Наверху большей частью земля, –