Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Однако до города на одном из наших ослов доедешь.

– Поскольку хожу я чаще всего пешком, то и странствовать вынужден налегке. И посему в самом деле предпочёл бы обойтись без подарка.

Увы, принимать возражения Выжлец не пожелал.

– Вот всё, что у нас есть. Всё здесь, перед тобой. Выбирай что угодно.

Заинтересовавшийся предложением Орев взлетел на край одной из кастрюль и клюнул висевшую рядом тёрку для овощей.

– Как насчёт небольшой сковородки? – продолжил Выжлец. – Весу не слишком много, а в дороге может пригодиться – зажарить что-нибудь на костерке.

– Или набор для шитья, чтоб одежду чинить, – добавила Пижма. – Что скажешь, Бивень? У нас и такое есть. Иголки, и ножнички, и всё, что потребуется. В тряпицу завернёшь, и носи в кармане.

– Если вы это серьёзно… хотя, повторюсь, подарки мне совсем не нужны… я бы взял вот что, – решил он, указав вверх.

– Фонарь?

– Именно, – кивнув, подтвердил он. – Прошлой ночью… вернее сказать, позавчера ночью, во время «долгой темени», как выразился Дрозд, мне в самом деле очень и очень хотелось иметь при себе подобный фонарь. Настолько, что я отдал бы за него всё, чем располагаю, и даже больше, а получить его даром, если, конечно, вы ещё не раздумали… о таком я и в обращенных к богам молитвах не поминал!

– Конечно же не раздумали! Сейчас Выжлец снимет его, и владей!

– Лучшие у них – вон, в дальнем углу, – шепнул ему Дрозд. – Эти идут по три дольки, а которые там, те по пять.

– Да, верно, – согласился Выжлец. – Минутку…

Удалившись в заднюю часть лавки, он вскоре вернулся с чёрным фонарём несколько меньше, чем жестяные, развешанные под потолком.

– Смотри. Этот – эмалированный. Открывается, чтобы зажечь, вот так, а захочешь погасить, прежде чем прогорит, снова открой да задуй.

Дрозд, наклонившись пониже, оглядел фонарь так, словно рассчитывал получить его сам.

– А я думал, у вас свечи все вышли.

– Так и есть, – подтвердил Выжлец. – Естественно, к каждому фонарю по свече прилагается, а вот по отдельности их уже…

Тесную лавку окутала кромешная, беспросветная тьма.

– Бер-регись! – встревоженно каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

V. Призраки в Дорпе

Ну вот и утро. В постель я улёгся совершенно без сил и до сих пор чувствую себя жутко усталым, однако хочу привести сию прискорбно отставшую от времени повесть в соответствие с ходом событий, и вдобавок понимаю, что спать – в отличие от моей злосчастной дочери, насколько мне известно, все ещё спящей – более не могу.

На постоялом дворе мы провели в праздности три дня, от безделья развлекая друг друга пустопорожними россказнями о призраках, о войнах, о мятежах, пока запасы провизии и фуража не начали подходить к концу, а снегопад не прекратился. Джали ещё спала, однако сержант Азейин велел собираться, и мы – то есть Шкура, бедняжка Джали, сам сержант со своими легерманами и я – продолжили путь. Разбудить Джали так и не удалось. Пришлось нам со Шкурой на скорую руку соорудить для неё нечто вроде носилок, и эта конструкция, навьюченная на её мула и одну из вьючных лошадей, доставляла в дороге множество неудобств.

Здесь нас, каждого в отдельности, расселили по домам местных жителей, возложив всю ответственность за поднадзорного на хозяев. В доставшейся мне спальне на третьем этаже изрядно холодно, по полу дует, а дверь заперта снаружи. По прибытии меня пробовали покормить, но мне хотелось лишь прилечь да уснуть. Сейчас, проснувшись, я поспешил облачиться в меховой плащ и сверх того укутаться пледом. Небольшой очаг здесь имеется, однако он не растоплен. Надеюсь, со временем кто-нибудь принесёт мне поесть: возможно, тогда я сумею разжиться дровами и хоть немного согреться.

Надо же! Я, в последнее время так редко подверженный чувству голода, изрядно проголодался. Будь у меня выбор между огнём и пищей, предпочёл бы последнее, чем весьма удивлён. Орев пока в отлучке. Угостить бы его чем-нибудь, когда вернётся…

Молился. Порой мне кажется, что Иносущий здесь, совсем рядом, столь же близко, как к Шёлку. Именно так случилось во время жертвоприношения на вершине холма. Увы, сегодня он, похоже, занят делами где-то далеко-далеко и не слышит ни слова. А может, гневается на меня за дружбу с Джали (признаюсь, к дружбе с нею я стремился сознательно). Что, интересно, думает о ней семейство, которому поручено держать её в заточении? Ах, как хотелось бы знать! Будь я рядом – просто не подпустил бы к ней никого, а без меня они наверняка в скором времени обнаружат, что она…

Не сразу решился написать «что она ингума», но погляди, погляди на мою повесть! Полюбуйся, сколько здесь об этом! Редкое слово не выносит мне приговора, однако уничтожать рукопись я не стану, нет. Скорее погибну. Обвиняя меня, сия повесть в равной мере подтверждает, что Шкура ни в чём не повинен. Ну, а ингуми, бесспорно, создания злые. Как может быть иначе?

Снова молился и лихорадочно размышлял. Расхаживал из угла в угол, накинув плед, словно ризы. Дух Джали не может, не способен вернуться к телу, в этом нет ни малейших сомнений. Не стоило, ох, не стоило мне, возвращаясь на Синий, оставлять её там! Нужно вернуться обратно, домой её привести, хотя как это осуществить, я себе даже не представляю.

Впрочем, судить нас будут в любом случае, даже не опознав в Джали ингуму, за самочинное лишение свободы этого жирного купца. Ограбят согласно закону, забрав всё забранное у разбойников, а после – надеюсь – отпустят. Либо обратят в рабство: по-моему, Азейин полагает сие наиболее вероятным.

* * *

Еда! Наконец-то еда, причём вполне достойная и в изобилии. Принесла её около полудня рослая, статная, приятная с виду женщина по имени Анваген. Дом, где меня поселили, принадлежит ей с мужем. Хлеб, масло, сыр, колбаса трёх сортов (перечитывая это, в последнее наверняка не поверю), свежий лук, соленья и маринады дюжины разновидностей, смешанные воедино, горчица, кофе, да ещё небольшая бутылочка бренди, дабы сдабривать кофе, когда я того пожелаю! Пиршество, одно слово – пиршество… и я, нужно признаться, не преминул воздать ему должное, прежде чем вновь взяться за перо!

Спросил я у Анваген, не опасается ли она, что я могу наброситься на неё, одолеть и сбежать, когда она приносит еду. На это Анваген весьма рассудительно ответила, что знает: на подобное я не пойду, поскольку при мне слишком уж много имущества