Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– и наш багаж, и добыча, отбитая у разбойников (правда, последнюю она назвала товаром). Дескать, с учётом сих обстоятельств я куда вероятнее рискну предстать перед судом, надеясь сохранить за собою хоть что-нибудь.

– А рискну ли?

– На все воля Сциллы, мессир, – ответила Анваген.

Ответ меня отнюдь не утешил: Сцилла упорно, раз за разом снится мне до сих пор.

– Ну а если ты меня не боишься, нельзя ли мне получить обратно мой посох? Вещь, понимаешь ли, памятная, а память о временах куда лучших в такую минуту вовсе не помешает.

– У меня в кухня он есть. Немедля он тебе нужен, мессир?

– Нет, нужды в нём у меня нет ни малейшей. Просто хотелось бы иметь его при себе, а распоряжаться им тебе во вред я уж точно не стану. С твоего позволения, я мог бы спуститься за ним и отнести наверх сам: тебе ведь и без того хватает со мною хлопот.

Признаться, я надеялся обрести толику свободы и навестить Джали, однако надежды не оправдались. Посох мой вместе с охапкой дров спустя недолгое время принесла невысокая, рыжая, что твой мандарин, служанка. Зовут её Вадсиг, а годами она, можно сказать, девчонка, едва-едва распрощавшаяся с детством. Вспомнив об Онорифике, я показал ей рожицу на посохе и заявил, что он умеет говорить. Вадсиг, рассмеявшись, потребовала, чтоб я велел ему что-нибудь сказать. Я объяснил, что посох рассержен её смехом и разговаривать с ней теперь, наверное, не пожелает вовсе. Заметно развеселившаяся (на что я, разумеется, и рассчитывал), она уложила дрова в очаг и удалилась за тлеющей головнёй из другого, пообещав вскоре вернуться, но, боюсь, по пути её перехватила хозяйка.

* * *

Ну и сон мне привиделся! Запишу поскорее, пока не забыл. Вначале мы – Мора, Фава и я – ехали через джунгли Зелёного в открытой повозке. Кучера на козлах не было, однако лошади целеустремлённо, рысцой, трусили вперёд. По пути я снова и снова объяснял спутницам, что случилось с Джали, начиная новое объяснение сразу же, едва завершив предыдущее, причём либо та, либо другая то и дело перебивала меня наивными, бессмысленными вопросами. Мору отчего-то заинтересовало, не над кухней ли моя комната, Фаву – цвет волос Вадсиг, и это лишь те вопросы, что мне запомнились.

Наконец я осведомился, куда везёт нас повозка, и Сцилла в ответ щёлкнула над спинами лошадей множеством рук, словно бичами. Поскольку исполинские стволы деревьев по обе стороны от повозки и устрашающие безволосые твари, мелькавшие в зарослях, свидетельствовали, что мы на Зелёном, я понял (как всякий во сне «понимает» любые бессмыслицы подобного рода): не возьмусь править сам – до моря нам не добраться в жизни. Как бы там ни было, я пересел на козлы, подхватил вожжи, а Мора устроилась рядом со мной. Опасаясь, как бы Фава на нас не обиделась, я оглянулся и обнаружил, что она обернулась мёртвой куклой, а меж рёбер её торчит рукоять кинжала Синели. Деревья разом исчезли, вокруг заклубилась пыль. Я принялся объяснять Море, что везу нас на Синий, но Мора превратилась в Гиацинт.

Более мне не запомнилось ничего, хотя это наверняка далеко не всё. Нужно отметить, произошло всё это после того, как Вадсиг вернулась ко мне с обещанной головнёй и растопила очаг.

Далее ей захотелось узнать обо мне всю подноготную: откуда я прибыл, где побывал, за что взят под арест и так далее и тому подобное. Я рассказал о Вироне, и о том, как опустел ныне великий некогда город, и о беззвёздных ночах, начинающихся среди бела дня и продолжающихся сутками напролёт, однако Вадсиг отнеслась ко всему этому чересчур недоверчиво. Тогда я рассказал, как совершил там жертвоприношение, облачённый в те же самые рваные, грязные ризы, что и сейчас, а в доказательство сбросил утратившие надобность плед и плащ: вот, дескать, взгляни сама. Увы, об авгурском служении она, несчастное дитя, не знала ровным счётом ничего, а о богах – ещё того меньше. И, мало этого, заявила: в жизни-де не поверит ни в какого бога, не увидев его своими глазами. Пришлось объяснять, что Иносущего, наиглавнейшего бога в наших краях, ей не увидеть никоим образом, ибо даже сам Шёлк видел его лишь во сне.

Далее мы заговорили о снах и грёзах, и Вадсиг попросила меня предсказать ей судьбу – другими словами, проделать то же самое, что в Вироне. На сей раз жертвой послужила последняя колбаска, оставшаяся от недавней трапезы, а Священное Окно и алтарный огонь заменило скромное пламя за решёткой очага. Приняв в мою чашку «кровь» (то бишь бренди), Вадсиг выплеснула её на дрова, великолепно полыхнувшие синим пламенем. Внимательно изученные мною, «внутренности» колбаски напророчили девочке скорый брак, богатого мужа, счастливую жизнь и кучу детишек, а затем я, предав ломтик колбаски огню, отдал остальное Вадсиг. Бедная девочка не упитаннее моего посоха, хотя утверждает, будто Анваген кормит её досыта.

После её ухода я, помолившись какое-то время, улёгся в постель – тогда-то мне и привиделся тот самый пересказанный выше сон. Истолковать его я не могу и вообще сомневаюсь, что в нём имеется хоть какой-нибудь смысл.

Пытался измыслить какой-либо план на будущее, но вскоре снова скатился к переосмыслению недавнего сна. И то сказать: в нашем ли положении строить планы? Что тут измыслишь, когда ты не волен осуществить задуманное? Разумеется, я запросто мог бы сбежать от Анваген с мужем: на добычу мне – все боги тому свидетели – наплевать. Далее я, при некотором везении, мог бы угнать коня и покинуть Дорп, предоставив Шкуре принять весь гнев наших пленителей на себя, а спящую непробудным сном бедняжку Джали обрекая на сожжение заживо, но ни на то ни на другое я, конечно же, не пойду. Сын с дочерью связывают меня по рукам и ногам куда надёжнее, чем Ната – алчность.

Ладно. По крайней мере, теперь я понимаю, что за кукла разыскивала Шкуру в странном доме наподобие кухни из множества комнат.

А как же я рад был увидеть Гиацинт, пусть даже хоть на миг, да и то во сне!.. Когда мы с Крапивой жили во Дворце Кальда, я не любил её или полагал, будто она мне противна. По-моему, оба мы соперничали за внимание Шёлка, а это и дурно, и, кроме того, просто глупо. Впрочем, плоха Гиацинт или хороша, как же она красива! У нас считается, что люди, чем-либо одарённые, и жить должны лучше, праведнее других, подобно тому же Шёлку. Однако в