Ада - Гала Мрок

— и мы выйдем с тобой, чтобы ты высказал все свои претензии. И поверь, я отвечу на них так, что твой ровный зубной забор знатно покосится, — Закари острым, как лезвие, взглядом смотрит в зеркало заднего вида.

— Останови, — леденящим тоном произносит Кайл.

Шевроле начинает сбавлять скорость, приближаясь к краю трассы. Асфальт под колёсами сменяется гравием, машина слегка покачивается.

— Успокойтесь! — вспыхиваю я, голос срывается на крик. — Вам что, вожжа под хвост попала?! У нас общая задача — спасти свою шкуру, а не меряться яйцами и махать кулаками!

Сжимаю кулаки до жжения в костяшках. Хочется двинуть им обоим. Петушатся, как бойцовские курицы, не пойми из-за чего, когда на кону наши жизни.

— Девочка абсолютно права, — спокойно заключает Эва, повернув голову к Заку, который всё же медлит с остановкой. — Я понимаю нервозность — у всех, но время для выпендрежа перед девушкой вы выбрали неподходящее. Вот когда благополучно прилетим в Монс, там махайтесь сколько влезет.

— Я тут причём? — порывисто задаю ей вопрос, чувствуя, как распаляется мое раздражение.

Она тихо фыркает и, проигнорировав мой вопрос, с поволокой в глазах протягивает:

— Завтра мне уже шестьдесят. Как быстро пролетела жизнь… — удрученно вздыхает, поджимая тонкие губы.

— Вы отлично выглядите, — Кайл мгновенно надевает маску обольстителя, видимо, осознав весь сюр предыдущего эмоционального накала. Он даже чуть выпрямляется, старается выглядеть учтивее. — Поедемте с нами в Норг. Нашему деду Джонсу вы придётесь по вкусу. Он большой любитель фигуристых женщин.

Эвелина заливисто смеётся, получая нескрываемое удовольствие от его слов.

— Кайл, сынок, я живу для себя, — отвечает она, всё ещё улыбаясь. — Стирать чьи‑то носки… Нет уж. Остаток жизни хочется прожить свободно, не подстраиваясь под чужой устав. Но за комплимент спасибо. Приятно.

Закари давит на газ. Шевроле плавно набирает скорость, покидая обочину.

— Мир, — бросает он через плечо.

— Забыли, — отмахивается Кайл.

Я выдыхаю, расслабляя сжатые кулаки.

Кайл всегда был вспыльчивым — с детства, сколько себя помню. Отец учил его, что самоконтроль является признаком сильной личности. «Способность управлять своими эмоциями, сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях, обдуманно реагировать на события и прерывать действия, обусловленные нежелательными эмоциями и импульсами — вот где сила», — повторял он снова и снова, будто вбивал эти слова в сознание сына.

Поначалу брату было совсем невмоготу справляться со своей горячей кровью. Он психовал, бушевал, протестовал:

— Почему я должен сглаживать углы, если могу просто расквасить морду?! Ещё скажи: «Ударили по одной щеке — подставь другую!» Бред какой‑то!

Кайл был как сжатая пружина — любое слово, любой косой взгляд могли запустить цепную реакцию. Я помню, как он однажды сцепился с толпой в кафе, когда какой-то мужик бросил мне: «Классная задница!».

Со временем, однако, что-то начало меняться. Чем старше он становится, тем лучше ему удается держать свой пыл в руках. Иногда, конечно, забрало всё равно слетает — и тогда остановить его могу только я. И то не всегда.

Мой самоконтроль тоже хромает. Могу быть спокойна, как удав — слушать, слышать, анализировать. А могу вспыхнуть, как спичка от малейшей искры — и тогда меня уже не остановить. Бесстрашно пру напролом, как танк.

Достаю свой телефон — сигнала нет, а деление аккумулятора показывает одно деление.

— Бесполезный дорогой кирпич, — с досадой откладываю в сторону мобильник последней модели. — Голубиная почта сейчас пришлась бы как нельзя кстати.

— У тебя есть все шансы заиметь парочку, — Кайл указывает пальцем вперёд.

Закари притормаживает, сбавляет скорость до минимума. Двигатель работает на холостых оборотах, создавая едва уловимую вибрацию. Мы буквально крадемся по трассе

Гляжу в лобовое окно. Там замечаю уже знакомую фигуру тучного лысого мужчины — он раскинулся на асфальте. И не только он. Его внутренние органы вывалены наружу, кишки растянуты по асфальту, образуя жуткие петли и спирали. Голуби, облепив его вместе с воронами, усердно клюют пиршество чёрной судьбы.

Чуть поодаль лежит тот самый велосипедист, но уже без шлема — навалившись сверху на лысого. В черепе зияет обширная дыра, открывающая совсем нелицеприятную картину: острые осколки черепа торчат из рыжего скальпа, внутри — смузи из мозгов. Ворона черным клювом копошится в этой мерзкой чаше, потом, собрав «деликатес», удовлетворенно задрав голову, жадно глотает добытое.

— Меня сейчас вырвет, — зажимаю рот ладонью, чувствую, как желудок пытается вытолкнуть желчь наружу.

— Не смотри, — зыркает в зеркало синими глазами на меня Закари.

— Без тебя разберусь, — на автомате огрызаюсь.

— Матерь божья, — шепчет Эва, качая головой. Она поворачивается к окну, потом резко отворачивается. Её обычно невозмутимое лицо искажается от отвращения и сострадания.

Машина скорой помощи стоит задом к нам — проблесковые огни продолжают оповещать о срочности вызова, мигая синим, отбрасывая отблески на асфальт. Двери нараспашку, белый металл весь измазан бурыми разводами — кровь уже успела потемнеть, засохнуть неровными потеками, местами превратившись в черные сгустки. Рядом валяются разорванные упаковки от медицинских наборов, разбитые ампулы, окровавленные бинты.

— Не останавливайся. Нам