Тени во времени - Кристофер Руоккио

Я почувствовал, как его воля и взгляд захватили меня, и через мгновение лицо повернулось и посмотрело прямо на меня.

Это было мое собственное лицо.

В этих глазах сияли целые галактики, темные и далекие. Я почувствовал, как его ненависть, словно волна, захлестнула помещение, и на мгновение был уверен, что меня сметет ею. Я почувствовал, как мостик ускользает, увидел, как помещение бледнеет и становится призрачно тонким.

Но я поднял ногу и с силой опустил ее на палубу.

Я не поддался.

«Я здесь», — произнес я тихо, едва слышно.

«Это... лорд Марло?»

«Почему это похоже на лорда Марло?»

Чтобы уничтожить меня, подумал я, понимая игру Мечтателя.

«Открыть огонь!» Голос, раздавшийся за моей спиной, принадлежал лорду-капитану Райсу. Грозный старый марсианин ударил жезлом по своей пустой ладони. Вокруг нас люди боролись, чтобы вновь обрести контроль над собой, над своим разумом и волей перед лицом безумия и ужаса. «Подготовить основные батареи ракет! Нацелиться на существо! Нацелиться на существо!»

«Есть, капитан!» — раздался рев с тактической станции.

«Аврора» содрогнулась от выстрелов собственных орудий, в корпусе подо мной открылись многочисленные люки, и бесчисленные ракеты взлетели в ночь. Я знал, что это были ракеты с Кинона. Оружие из последней героической эпохи человечества, остатки Империи Земли и Солнца.

Первая из боеголовок взорвалась, и вид из окна потемнел, когда стекло поляризовалось. Я все еще прикрывал глаза, когда начался огненный дождь.

«Контакт!» — объявил один из офицеров тактического отдела. «Контакт! Контакт!»

Бомбы оставили после себя облако светящихся частиц, которое скрыло титана от глаз. Я не мог ничего разглядеть в сияющей оранжевой дымке, и на мгновение даже приборы ослепли.

«Мы уничтожили его?» — спросил Амон Косис.

Нет. Ответ пришел из глубины моей души задолго до того, как это подтвердили приборы.

Я видел, как рука опустилась к нам, как раз в тот момент, когда офицер тактического отдела объявил о сбое в работе атомиков. Плоть этой руки блестела — уже не белая, а в черных и серебряных пятнах, так что свет звезд проникал сквозь нее. Удар разбил бы «Аврору» как стекло, раздробил бы корабль на щепки.

Ничто не могло его остановить.

Ничто в этом мире.

Никто... кроме меня.

Рука с могучим кулаком ударила по «Авроре». Ударила, но не коснулась ее. Рука Миуданара прошла сквозь могучий корабль. Я поднял руку, ладонью прижавшись к стеклу окна. Мои смертные глаза встретились с глазами бога за окном — моим собственным темным отражением. На мгновение мы оказались в двух местах одновременно — Миуданар и «Аврора». В одном месте наш корабль превратился в атомы, разнесенные на куски рукой гиганта. В другом случае «Аврора» выстояла, спасенная от разрушения.

Воздух вокруг меня искрил электричеством, и я почувствовал, как мои волосы поднялись с плеч. Я видел, как они встали дыбом, отражаясь в стекле окна. До меня доносились крики людей позади, сообщения с нижних палуб, поступавшие по связи, в то время как звучали сигналы тревоги, а консоли выдавали предупреждения.

«Он в сговоре с этим!» — произнес какой-то марсианин.

«Это он!»

«Назад!» Это была Кассандра. «Я убью тебя, если ты его тронешь!»

Мои глаза были прикованы к глазам гиганта снаружи, моя рука протянута, как его собственная. Так мы стояли, казалось, вечность, в смертельной схватке, хотя ни один из нас, казалось, не двигался. Мы боролись волей, каждый против другого.

Создавать — значит выбирать. Так говорил мне Тихий на Аннике давным-давно. Таким образом, выбирать — значит создавать, так что каждым действием мы можем переделать мир или сделать его лучше. Миуданар увидел мир, в котором «Аврора» была уничтожена, и, протянув руку, схватил его, так же как я схватил другой мир, в котором его не было — или не было там. Мы существовали тогда в состоянии суперпозиции, оба видения мира были на месте.

Я не мог потерпеть неудачу. Не должен был потерпеть неудачу.

Cri dridax.

Yūek er wered.

Tanyr...

Tanyr!

Nessabaun!

Ты потерпишь неудачу!

Ты потерпишь неудачу, родич!

Родич.

Корабль вокруг меня стал туманным, стены и пол расплылись, как тогда, когда я пересек пустоту от «Демиурга» до «Авроры». Я ощутил, как мои ноги погружаются, поглощаемые палубой, как будто сталь стала водой, поднимающейся до моих колен. Еще раз подняв ногу, я шагнул вперед, обратно на поверхность мостика.

За глазами вспыхнула жгучая боль, и меня охватила волна тошноты. Я чувствовал, как его пальцы проникают все глубже и глубже в мой разум. Я стоял в порфировой комнате — семилетний мальчик, а рядом со мной находился Криспин. Мы прокрались, чтобы увидеть тело нашей бабушки, леди Фуксии, которую уничтожило Время. Я приподнял саван, закрывавший ее лицо, и увидел швы, которые закрывали ее пустые глазницы. Там была Кира, плачущая, приросшая к месту, и боль в том месте, где кольцо отца рассекло мне лицо, точь-в-точь как когти самого Пророка.

Грязная вода сомкнулась на бедном лице Кэт, кровь пропитала мои сапоги в гипогее Колизея. Я увидел, как свет покинул разноцветные глаза Гиллиама, и вспомнил разноцветные глаза мальчика в Дхар-Иагоне.

«Хороший ли я человек?» — спросил я, почувствовав, как Валка обняла меня.

Но Валка была мертва.

Горе тоже могло убить меня. Мир ускользал из-под моих ног.

«Пусть все закончится», — прошептал голос. «Пусть все закончится».

Голос был моим — и в тоже время не был.

Гхен лежал мертвым в луже собственной крови, убитый слугами Крашенного. Хлыст смотрел на меня, и на его честном лице сражались ярость, стыд и смятение. Я увидел его висящим на дереве, с седыми прядями в рыжих волосах, и заплакал, но не отрывал взгляда от тех глаз, которые смотрели на меня в ночи.

Я не знал.

Он не спасет тебя... сказал Сириани-Миуданар. Не тебя.

Августин Бурбон погиб во вспышке пламени, поглощенный моей местью. Нобута Отиоло истекало черной кровью у моих ног.

Не тебя.

Земля под моими ногами была твердой. Снова твердой сталью.

В старом городе, вдали от того места, где землекопы прорыли новые каналы, было холодно, и очень мало еды. Я голодал, ползая на четвереньках по всем узким местам, высасывая мясо из костей.

Но не все — никогда все.

Всякий раз находя какие-нибудь отбросы, я заворачивал их в тряпки и нес в зубах к воде, туда, где, по крайней мере, мы были в безопасности. Там я спрятал ту, кто дала мне жизнь.

«Почему ты меня кормишь?» Этот вопрос раздражал меня. «Это ты должен есть».