Тени во времени - Кристофер Руоккио

Но если таков порядок вещей... Почему же тогда на сердце у меня так неспокойно?

Мое собственное сердце разрывалось от жалости к тому существу, которым я был тогда, к маленькому Яме. В конце концов, яйцо вылупилось и породило ужас. Но бедный Яма был мертв, хотя и не умер вместе со своей матерью, как он думал. Мое сердце вновь наполнилось жалостью. В начале нет ничего злого. Ни в Дораяике, ни в его расе. Ни в самих Наблюдателях.

Наблюдатели...

Я увидел их тогда, какими они были в начале: чистыми, сияющими, сотканными из живого света. Я увидел их... и услышал их песню, музыку, похожую на звук десяти миллионов голосов, сплетенных воедино. Она простиралась от самых вершин до самых глубин, наполняя творение, пока каждый уголок всего сущего не задрожал от радости. Каждый привнес в песню себя — себя, что бы то ни было — каждый был живым инструментом.

Я видел Миуданара, Ушару рядом с ним и других. Я слышал их пение, их участие в формировании и поддержании творения. Улыбка Ушары была чем-то сияющим, а не кошмаром, и красота ее сияния поразила мое сердце состраданием, удивлением и великой радостью.

И я заплакал, почувствовав, как слезы наполняют мои глаза, даже когда я смотрел в глаза монстру.

Я понял часть того, что он потерял, и мне показалось, что боль этой потери уничтожит меня. Вес его горя был как вес гор, его ярость — как море, как бури Ивейна или огонь в сердце звезды этой системы.

Ты сделал свой выбор. Эта мысль пришла ко мне сама собой, и шок от нее освободил мои плечи, и я наконец выпрямился. «Твой день закончился! Твое время истекло!»

Я почувствовал, как по творению прошел шок, и реальность, которая некоторое время содержала в себе противоречие, рухнула, когда я сделал свой выбор. Волна вокруг нас разбилась, превратившись в материю.

Миуданар исчез. Я стоял один у окна, прижав руку к стеклу. Мои ноги стояли на твердой земле, а вокруг меня все еще бушевала битва.

Но гигант исчез.

Пропал.

Я опустил руки, плечи поникли.

«Это он сделал», — сказал один из марсиан.

«Полусмертный, он...»

«Он убил его?»

«Как?»

«— Должно быть, какой-то трюк. Они в сговоре, я вам говорю!»

«Но он исчез!»

«У него было его лицо!»

«Невозможно... это невозможно!»

«Почему у него было его лицо?»

«Абба?»

Кассандра прошла за мной половину пути по мостику от центральной консоли. «Оно ушло?»

«Зализывает свои раны», — ответил я. «Как Ушара».

«Куда оно ушло?» — спросил капитан Райс.

«Вернулось в гиперпространство».

«Гиперпространство?» Его реакция была такой же, как у Лориана. «Такого не бывает».

«Бывает». Я похромал к дочери, которая подхватила меня, поддерживая на ногах. «Я в порядке».

Она смотрела на меня, ее лицо выражало беспокойство. «Что такое?» — спросила она. Она знала, что меня что-то тревожит.

«Спроси меня позже», — ответил я, сжав ее руку. Воспоминание о маленьком Яме было как осколки стекла.

«Что вы с ним сделали?» — спросил Амон Косис, подойдя к нам с Кассандрой.

«Я устал», — ответил я и, понимая, что должен легату какое-то объяснение, добавил: «Я испытал свою волю на этом существе и выжил. Но оно не побеждено. Я...» Я сильно покачнулся, выпучив глаза. «Человеческое тело не создано для такого рода вещей...»

«Я совершенно не понимаю эту ситуацию», — заявил лорд-капитан Райс. «Кирк! Принеси ему стул!»

Один из марсиан нашел для меня стул, и я опустился на него. «Воды», — попросил я, и Кассандра ушла, чтобы принести ее. Я сжал подлокотник. Это был складной стул «Савонарола», из тех, что любил сам император, из красного дерева, инкрустированный перламутром.

«Как мы будем сражаться с этим существом, если оно вернется?», — спросил Верховный легат марсиан.

«Никак!» — резко ответил я. «Когда эта штука вернется — не если, лорд Косис. Не если. Когда она вернется, вы возьмете этот корабль и убежите, как только сможете. Вечный город исчез. Этот корабль — самое близкое к столице, что осталось у Империи».

Мужчина побледнел.

«Почему оно было похоже на вас?» Капитан Райс глядел на меня, в его взгляде смешались ужас и угроза.

Я взглянул на него, не в силах скрыть бурю эмоций на своем сердце. Усталость. Боль. Я улыбнулся безрадостно: «Чтобы причинить мне боль».

Битва еще не закончилась. Миуданар направил на нас корабли через гиперпространство, по-видимому, переместив их от Ивейна к Кинону усилием воли. Но Миуданар исчез, и новых кораблей не прибывало. Тем не менее, их было более чем достаточно, и «Аврора» сотрясалась от выстрелов, пока Райс и его люди выкрикивали приказы.

Это казалось таким далеким.

Мгновение спустя Кассандра вернулась с водой, и я выпил ее залпом.

Я сидел там в напряженном молчании довольно долго, игнорируя вопросы Ганнона, Косиса и Райса. Рамантану и Отомно стояли рядом, их руки по-прежнему были скованы.

«Лорд Марло».

«Что?» — прорычал я, обернувшись к вопрошающему.

Никифор стоял рядом с креслом капитана, засунув руки в рукава.

Его лицо было серьезным.

«Вам лучше пойти со мной».

ГЛАВА 79

ЭПОХА ЧУДЕС

В королевских покоях царил полумрак. Темнота и тишина. Место казалось застывшим в янтаре, как изображение прошлого, запечатленное маслом или тушью. Повсюду стояли андрогины в ливреях, их позы были безупречны.

Было легко забыть, что снаружи бушует битва. Сам воздух казался неподвижным, как будто «Аврора» затаила дыхание. Я понял — задолго до того, как увидел бледное, уставшее лицо доктора Врабеля, понял — что что-то изменилось. Звон медицинских приборов разбивал время на мелкие кусочки, каждый из которых падал осколками о пол у наших ног. Грохот орудий был подобен отдаленному грому, как будто мы попали в какой-то дворец мертвых и умирающих в дождливую ночь.

В центре комнаты было установлено герметичное ограждение, заменившее ту небольшую мебель, которая осталась. Столы, стулья, кушетки — почти все было убрано, чтобы освободить место для камеры императора. Только один диван остался у левой стены, а рядом с ним — стол. Кроме этого дивана, остался только рояль, неловко сдвинутый в сторону, за пределы ограждения.

Сам император лежал на кровати белоснежной, как медицинская одежда. Как болезнь. Как Империя. Он, казалось, не заметил нашего прихода — ни один герольд не провозгласил нашего прибытия, ни один ликтор не ударил своими фасциями по плиточному полу. Он лежал, уставившись в яркий медицинский свет на потолке,