Тени во времени - Кристофер Руоккио

И все же я не мог отказаться, ибо кто мог править вместо меня?

Александр? Он был пустой оболочкой, треснувшим перегонным кубом для дистилляции будущего Капеллы. Матиас был еще хуже. Аврелиан умер, а Селена не стала бы править без меня. Реальной альтернативы не было. Бурбоны не примут Габсбургов, Габсбурги — Махидолов. Махидолы никогда не преклонятся перед Ямато, и так далее, и так далее. Только благодаря родословной Бога-императора Авенты были превыше всего.

Вот почему Вильгельм выбрал меня.

Я сделал долгий, дрожащий вдох... и надел кольцо на палец. Я поднял его, чтобы император мог его увидеть. «Я сделаю это», — сказал я и взял второе кольцо. «Я сделаю это, Вильгельм».

Он улыбнулся. «Надеюсь, ты простишь меня, — сказал он, — однажды. Селена...» В этот момент его охватил приступ кашля, и белая простыня покрылась кровавыми пятнами. Он ударил кулаком по матрасу, злясь на себя. «Она... поможет тебе, тебе... не придется быть одному. Как мне». Он закрыл глаза. «Мария... прости меня. Я...»

«Вильгельм», — перебил его Никифор.

«Ники!» Вильгельм снова закашлялся. «Кольца. Отдай ему кольца».

Я надел второе кольцо на палец, взял третье.

«Ты должен понять», — быстро заговорил Вильгельм, едва слышным шепотом. «Ники. Ты должен заставить его понять. Ключи. Ключи!»

«Я сделаю это», — пообещал Никифор.

«Возьми Ники с собой», — прошептал Вильгельм. «Он покажет тебе дорогу. Я принял меры предосторожности. Ты должен — ты должен зачать сына от Селены. Ты должен немедленно заказать его. Ты должен защитить преемственность».

«Ты был для меня братом», — произнес Вильгельм, и, подняв глаза, я увидел, что он смотрит на Никифора. Но в моих глазах все еще стояли слезы. Мне было больно видеть, как он — тот, кто затмевал само солнце — так пал.

Кольца императора давили на мои пальцы, как свинцовые гири. «Ступени. Ступени исчезли. Арка Тита. Твоя коронация... будет выглядеть иначе. Ты должен проложить свой собственный путь, кузен».

«Я всегда так делал».

«Ха!» Вильгельм посмотрел на потолок. «Аврора» задрожала. «Битва. Дела идут плохо».

«Да», — согласно кивнул я.

Рука Вильгельма коснулась лица, ощупала деформацию, которую произвел летовирус. Я мог видеть биение его сердца в опухшем наросте на лбу. «Лучше смерть в огне, чем это...» Его глаза были яркими и блестящими. «Иди и покончи с этим. Мы удержим сьельсинов и их богов — если они вернутся».

Я сжал руки в кулаки. «Я сделаю это».

«Сожги сьельсинов дотла», — сказал он. «Уничтожь их и всех наших врагов».

«Я сделаю это».

«Хорошо», — произнес он. «Енох?» Он протянул руку, ища руку Врабеля. «Помоги мне встать».

Доктор заколебался. «Ваше Величество, — сказал он, — я не уверен, что вы сможете».

«Я потомок дома Виндзоров, потомок самого Артура. Я встану, черт возьми! Еще один раз». На это раз Енох Врабель поспешил помочь своему пациенту. Вильгельм был одет в белую рубашку под бледным покрывалом. Левый рукав приколот к плечу. В тот момент он показался мне призраком.

Он встал передо мной, как раскачивающийся ночной кошмар, такой же ужасный, как тот бедняга, которого я видел за стеклом в лазарете на Ганелоне, — и еще более ужасный из-за того, что я любил его.

«Император умер», — сказал Вильгельм и снова поднял руку, в знак благословения и — на этот раз — в знак прощания. Пошатываясь, Вильгельм Великий, император человечества, император солланов, сделал то, чего я никогда не видел за всю его жизнь. Он склонил голову перед другим человеком, одной рукой крепко сжимая руку Врабеля, и низко поклонился, сказав: «Да здравствует император!»

Да здравствует император!

Получив такое указание, Никифор начал нараспев перечислять имена и титулы неизвестного: «Его Императорское Величество, император Адриан Анаксандр из дома Марло Викторианского; король Земли и Марса; Авалона, Делоса, Тиринфа, Птолемея, Несса и Марина; эрцгерцог Шекспира; герцог Ренессанса; Принц-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Кентавра; Великий Стратиг Легионов Солнца; Северная Звезда констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли».

«Да будет долгим его царствование», — сказал Вильгельм Великий, стоя и покачиваясь на месте, поддерживаемый маленьким доктором Врабелем. «Иди теперь. Сделай то, что должно... то, что должно быть...»

Мои руки сжались в кулаки, кольца ужасно давили. То, что должно быть.

Что должно быть.

Слова Никифора висели в воздухе, как ладан — как дым от выстрелов.

Император Адриан Анаксандр...

Император...

Император!

Я почувствовал, как мои плечи расправились, и боль в левом плече не остановила меня. На них опустилась невидимая мантия, яркая и тяжелая, как звезды.

«Мы должны идти», — сказал Никифор, и в тот же момент я услышал оружейный залп, который сотряс корабль. Битва, которая казалась такой далекой, стала ужасающе реальной.

Пришло время положить ей конец — положить конец всему.

Я повернулся, чтобы уйти, не зная, что еще можно сказать.

«Кузен...». Голос Вильгельма остановил меня, не успел я сделать и трех шагов. «Скажи мне: что ждет меня... после конца?»

Я остановился, на мгновение задержав взгляд на Кассандре.

«Будет ночь», — медленно произнес я. Все, что у меня было, - это обещания. Обещания и надежда. «Но после... снова наступит день».

Тогда заговорила Кассандра. «Ваши мертвые придут встретить вас у врат рая», — поведала она, удивив меня своими словами. «Постучите, и двери откроются».

Старый император улыбнулся, склонив голову, как школьник в присутствии учителей. «Тогда я увижу тебя, когда ты придешь, — сказал он, — и это не прощание».

«Я буду искать вас», — сказал я и поднял руку.

Вильгельм склонил голову.

Затем Енох Врабель — сам покойник, как и все на борту «Авроры» — поднял руку и сделал странный жест, раздвинув пальцы. «Да благословит и хранит вас Господь», — сказал он.

Я склонил голову и повернулся, чтобы уйти, а бывший император опустился на свое смертное ложе с помощью врача, с которым ему предстояло разделить погребальный костер.

Это был последний раз, когда я видел бедного Вильгельма живым.

Когда я думаю о нем, то чаще всего вспоминаю именно этот момент. Но когда я это делаю, он цельный, потому что цельным он казался мне, его дух не был затронут разрушением его плоти. По-своему он напомнил мне Радхассу, которая благородно переносила боль и несправедливость своих цепей, не теряя достоинства. Он был человеком, сильнее ужаса, не тронутым отчаянием. Человеком, каким люди хотят быть, какими бы ни были его недостатки — а я давно простил ему