Блич: Целитель - Xiaochun Bai

в самом центре группы. Его движения были лишены всякого напряжения. Каждый шаг был рассчитан, каждый вдох — полным и глубоким. Он не пыхтел, не краснел, не вытирал пот со лба. Он просто двигался, как хорошо отлаженный механизм. Его спина была прямой, руки работали в такт с ногами с почти военной выправкой. Для постороннего глаза это могло выглядеть как просто хорошая физическая форма, но для знающего взгляда в этой лёгкости было что-то… не от мира сего. Это была не просто натренированность семнадцатилетнего парня. Это была многовековая привычка экономить силы, распределять энергию, двигаться эффективно в любой обстановке. Он бежал так, будто мог бежать так целый день, не сбавляя темпа.

Это не осталось незамеченным.

Тацуки Арисава, бежавшая несколькими метрами впереди, время от времени оглядывалась, чтобы проконтролировать положение в группе. Её взгляд, острый и оценивающий, как у спортсмена, несколько раз задерживался на Масато. Она видела его идеальную осанку, отсутствие малейших признаков усталости, этот странно ровный, почти машинный темп. В её глазах не было подозрения, но было жёсткое, профессиональное уважение. Она кивнула про себя, как бы отмечая: «Так, этот парень знает, что делает». Она не стала приставать с вопросами, просто запомнила.

Исида Урю, бежавший ближе к задней части группы, тоже заметил. Но его реакция была иной. Его острый, аналитический ум, вечно ищущий несоответствия и странности, тут же зафиксировал аномалию. «Шинджи Масато. Переведённый ученик. На уроках тихий, незаметный. Но на физкультуре… его выносливость и техника бега не соответствуют образу «замкнутого очкарика» или обычного парня. Он двигается как… как солдат. Или как человек, прошедший серьёзную физическую подготовку, далёкую от школьной программы. Почему? Что он скрывает?» Его брови сдвинулись, а взгляд, скользнув по Масато, стал холодным и подозрительным.

Масато, конечно, чувствовал эти взгляды на себе. «Тацуки оценила. Исида засомневался. Риск. Но сбавлять темп или симулировать усталость сейчас будет ещё более подозрительно. Нужно держаться золотой середины». Он слегка, почти незаметно, позволил своему дыханию стать чуть более слышным, имитируя лёгкую нагрузку, но не меняя темпа.

Тем временем Хирако, лениво наблюдавший за бегунами из своей тени, продолжал свой немой спектакль. Когда Масато пробегал мимо него на очередном круге, Хирако, делая вид, что поправляет носки, изобразил немую сцену отчаяния: схватился за сердце, показал, как оно выскакивает из груди от ужаса перед бегом, а затем сделал жест, будто выжимает мокрую тряпку, указывая на потные спины бегущих. Это было настолько идиотски и не к месту, что Масато, проходя мимо, на долю секунды не выдержал и его глаза встретились с глазами Хирако. Взгляд Масато говорил: «Ты невыносим». Взгляд Хирако отвечал: «Зато я не потею».

Ичиго же на втором круге начал сдавать. Его бешеный старт истощил его. Он замедлился, его дыхание стало прерывистым, хриплым, лицо залилось краской не от нагрузки, а от ярости на собственную слабость. Он бежал, сжав кулаки, бормоча что-то себе под нос, явно проклиная и бег, и урок, и весь мир. Его духовное давление, которое Масато чувствовал даже без активации Глаз, колыхалось, как бурное море, ударяясь о невидимые берега его собственного тела.

На последнем круге учитель физкультуры кричал что-то ободряющее, но большинство уже просто плелось, еле переставляя ноги. Масато финишировал в первой десятке, но не первый, аккуратно влившись в группу финишировавших и сразу же отошёл в сторону, чтобы восстановить дыхание — или сделать вид, что восстанавливает. Он стоял, опершись руками о колени, как и все, но его пульс уже возвращался к норме с пугающей скоростью.

Исида, финишировавший позже, с подозрением наблюдал, как Масато почти сразу выпрямляется, на его лице нет и намёка на измождение. Тацуки, подойдя к фонтанчику с водой, окинула Масато ещё одним оценивающим взглядом и незаметно кивнула, как бы отдавая должное. Ичиго, доплёвшийся последним из тех, кто добежал, просто рухнул на траву, закинув руку на глаза, его грудь судорожно вздымалась.

Хирако, наконец оторвавшись от своего дерева, подошёл к группе, свежий и довольный.

— Ну как, товарищи по несчастью? Понюхали асфальт? — весело спросил он, ни капли не запыхавшись.

Ему в ответ только застонали. Учитель, подсчитывающий результаты, бросил на него неодобрительный взгляд, но махнул рукой — с этим «бездельником», видимо, уже смирились.

Масато, отойдя подальше, чтобы вытереть лицо полотенцем (которое было почти сухим), мысленно подводил итоги. «Ичиго на грани. Его контроль трещит по швам. Любое серьёзное потрясение может стать детонатором. Мои подозрения подтверждаются: его нестабильность — часть уравнения. Исида стал обращать на меня слишком много внимания. Нужно быть осторожнее. Хирако… Хирако делает свою работу, отвлекая и разряжая обстановку, даже если его методы абсурдны».

Он посмотрел на рыжую голову Ичиго, лежащую на траве. Над ней, в невидимом для других мире, сходились тончайшие чёрные нити шрамов, трепещущие в такт его тяжёлому дыханию. Маяк горел всё ярче. И все твари, большие и маленькие, настоящие и искусственные, уже поворачивали к нему свои головы. А школа, со своими уроками, нормативами и смешными гримасами Хирако, была лишь тонкой, хрупкой декорацией на краю этого надвигающегося шторма.

Последний звонок прозвенел, разрезав учебный день с резкостью, на которую не был способен ни один учитель. Школа выдохнула сотни учеников, и они потоком хлынули через главные двери, наполняя воздух смехом, криками и гулом прощальных разговоров. Здание, ещё минуту назад бывшее гудящим ульем, быстро пустело, погружаясь в послеобеденную дремоту. Тишина наступала постепенно: сначала стихли голоса в коридорах, потом захлопали последние двери, и наконец остался лишь скрип уборщицы, подметающей лестницу далёким, размеренным шуршанием.

Крыша средней школы Каракуры не была местом для романтических встреч или бунтарских собраний. Это была плоская, забетонированная площадка, огороженная невысоким парапетом, усеянная гравием, вентиляционными коробами, ржавыми антеннами и забытыми кем-то пустыми банками из-под газировки. Отсюда открывался вид не на романтический закат, а на практическую, будничную панораму района: ряды невысоких домов под черепичными и шиферными крышами, сплетение линий электропередач, кусок серой ленты реки вдали и бесконечное, затянутое лёгкой городской дымкой небо, окрашенное в предвечерние тона — блёклый голубой, переходящий в персиковый на западе.

Сюда, в это безлюдное, продуваемое ветром пространство, поднялись Масато и Хирако. Они не шли вместе. Масато появился первым, бесшумно выйдя через чёрный ход, ведший на техническую лестницу. Он подошёл к парапету с восточной стороны, откуда был виден путь к дому Куросаки, и замер, положив ладони на прохладный, шершавый бетон. Через несколько минут к нему присоединился Хирако,