Блич: Целитель - Xiaochun Bai

силы на поверхность — а он неизбежен, с таким внутренним давлением — встречает не цельное полотно мира, а ткань, прошитую этими шрамами, этими точками слабости. Это как давить на стекло, испещрённое царапинами. Оно треснет не где попало, а именно по этим линиям».

Учитель биологии что-то спросила. Исида поднял руку, чтобы ответить. Ичиго, разбуженный внезапной тишиной, вздрогнул и неудачно дёрнулся, случайно толкнув локтем свой учебник. Книга с глухим стуком упала на пол. Небольшой, ничтожный всплеск эмоций — досада, раздражение на себя.

Масато видел, как душа Ичиго отозвалась на это крошечное событие яркой, короткой вспышкой. И видел, как три ближайших шрама в пространстве ответили синхронным, чуть более интенсивным, чем раньше, выбросом холодной энергии. Как будто система зафиксировала «событие» и отчиталась.

«Он — маяк. Или… приманка. Его растущая сила — это не просто сигнал. Это инструмент. Кто-то специально создал или использует эти точки слабости, чтобы не просто наблюдать за ним, а… чтобы провоцировать. Чтобы его неизбежные выходки, его столкновения с реальностью, с другими духовными сущностями, создавали критические нагрузки именно в этих слабых точках. Чтобы рано или поздно… одно из этих окошек в наш мир не просто открылось для наблюдения, а разорвалось, создав полноценный проход. Для чего? Для инфильтрации? Для атаки? Для… извлечения образца?»

Урок подходил к концу. Звонок прозвенел, резкий и спасительный. Класс взорвался движением, разговорами, скрипом стульев. Ичиго, зевнув, потянулся. Его душа успокоилась, вернувшись в состояние тлеющего угля. Шрамы вокруг него затихли, снова став почти невидимыми линиями на полотне реальности.

Масато медленно, очень медленно, позволил своим «Глазам Истины» вернуться в пассивный режим. Оранжевый свет в его зрачках угас, растворившись в обычной серой глубине. Перед ним снова был просто класс, просто ученики, просто школа.

Но знание уже было добыто. Картина стала яснее и страшнее. Ичиго был не просто парнем с необычной судьбой. Он был узлом в сложной, чужой сети. А они с вайзардами оказались не просто наблюдателями. Они оказались внутри этой сети, пытаясь разглядеть её очертания, пока она не затянулась окончательно. И теперь Масато знал, где искать нити.

Яркое полуденное солнце стояло в зените, превращая крышу спортивного зала школы Каракуры в раскалённый лист жести. Сам зал, высокий, пропахший потом, древесной смолой от пола и пылью из матов, был наполнен гулом голосов, отскакивающих от голых стен, и топотом десятков ног. Большая перемена плавно перетекла в урок физкультуры, и теперь два класса, включая 1–3, были согнаны в это шумное пространство для выполнения нормативов по лёгкой атлетике.

Воздух был плотным и влажным, несмотря на высокие, приоткрытые форточки под потолком, через которые пробивались пыльные солнечные лучи. Учитель физкультуры, мужчина с жилистой шеей и свистком на шнурке, отдавал резкие, отрывистые команды, которые терялись в общем гаме. Первая часть урока — общая разминка, которую большинство выполняло спустя рукава, уже закончилась. Теперь предстоял кросс на выносливость — несколько кругов по беговой дорожке, проложенной вокруг спортивного городка на улице, прямо за залом.

Именно в этой предстартовой суете стало заметно изменение в Ичиго. Обычно на физкультуре он либо откровенно отлынивал, либо впадал в апатию, либо, если дело доходило до спаррингов, взрывался короткой, яростной энергией. Сегодня же он был другим. Он не просто был раздражён. Он был взвинчен, как туго натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Он стоял в стороне от основной толпы, переминаясь с ноги на ногу, его пальцы нервно постукивали по бёдрам. Его рыжие волосы казались ещё более взъерошенными, чем обычно, а взгляд, обычно скучающий или сердитый, сегодня метался, цепляясь за окружающих с какой-то животной, неосознанной агрессией.

— Эй, Ичиго, — окликнул его один из одноклассников, проходя мимо с мячом, — ты чего такой злой? Спишь плохо? Приснилось, что на контрольной по математике остался?

Несколько ребят рядом фыркнули. Ичиго резко повернул голову в сторону шутника, и в его глазах вспыхнуло такое искреннее, неконтролируемое раздражение, что тот инстинктивно отступил на шаг.

— Отвали, — прошипел Ичиго, и его голос звучал хрипло, будто ему мешал говорить ком в горле. — Или я тебя прямо тут отпиз##.

— Ой, прости-прости, — поспешно сказал парень, убираясь подальше. — Видно, правда, не выспался. Кошмары, наверное.

Это замечание, брошенное уже вполголоса другому другу, — «Ичиго опять с кошмарами» — пронеслось по группе, как оправдание его состояния. Никто не придал особого значения. У всех бывают плохие дни.

Масато, стоявший в тени у стены зала, наблюдал за этой сценой своим обычным, внешне безучастным взглядом. Но внутри его ум уже работал, сопоставляя факты. «Повышенная раздражительность. Нестабильность эмоционального фона. Это не просто плохой сон. Это давление. Тот самый внутренний перегруз в его духовной структуре даёт о себе знать на физиологическом, нервном уровне. Контроль ослабевает. Энергия ищет выход. Это подтверждает гипотезу: система датчиков вокруг него фиксирует не просто силу, но и нестабильность. И провоцирует её дальнейший рост».

Учитель физкультуры пронзительно свистнул, собирая всех у выхода на беговую дорожку.

— Построились! На старт! Шесть кругов! Кто последний — дополнительно уберёт инвентарь!

Послышались общие стоны, шарканье ног. Группа неохотно вывалилась на улицу, на бетонированную дорожку, окаймлённую травой. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Масато занял место в середине строя, стараясь не выделяться.

Хирако, разумеется, выбрал иную тактику. Он тут же отстал, сделав вид, что у него развязался шнурок, а затем просто свернул в тень под раскидистым деревом у края поля. Он прислонился к стволу, сложил руки на груди и принял позу философа, созерцающего тщету человеческих усилий. Когда взгляд Масато скользнул в его сторону, Хирако широко, преувеличенно зевнул, потянулся, а затем, убедившись, что учитель смотрит в другую сторону, скорчил Масато смешную гримасу — надул щёки, вытаращил глаза и изобразил человека, умирающего от скуки и жары. Это было настолько глупо и нелепо, что Масато, занятый своими мрачными анализами, едва сдержал непроизвольный спазм в уголке губ. Он лишь слегка покачал головой, давая понять, что увидел этот перформанс, и снова сосредоточился на предстоящем беге.

Свисток прозвучал резко, прорезав воздух. Толпа учеников рванула с места — кто быстро, кто медленно, создавая неизбежную толкотню на первых метрах. Ичиго, будто выпущенный с тетивы, рванул вперёд с неестественной, почти яростной скоростью, быстро обгоняя всех и исчезая за первым поворотом. Его бег был не спортивным, а бегством, попыткой выплеснуть наружу ту энергию, что клокотала внутри.

Масато же выбрал иной темп. Он бежал ровно, экономично,