Окно в Союз - Кабир Ким

Сердце екнуло. Серега.

Мой армейский дружок, Серега Белов. Когда женился, переехал с Ташкентской на Димитрова, а потом в свой дом в Зубчаниновке, где работал на СТО, возился с машинами и ругался с женой. Я нажал на кнопку открытия замка, и на душе стало как-то по-дурацки тепло. Все-таки есть вещи, которые не меняются, сколько бы ты там технологий в прошлое ни подкидывал.

Через пару минут в дверь позвонили. На пороге стоял он. Все тот же крепко сбитый мужик, только морщин вокруг глаз прибавилось, да седины в коротком ежике волос. В руке он держал запотевшую бутылку «Пять озер» и авоську с какой-то снедью. Мы молча обнялись. Крепко, по-мужски, хлопнув друг друга по спинам. Этого было достаточно.

— Проходи, «Разлом», — сказал я, отступая вглубь квартиры. — Какими ветрами?

— В четвертой поликлинике был, на диспансеризации по прописке. «Моторчик» проверяли. Всё в порядке, говорят, Белов, копти небо дальше. Ну и решил заскочить, проверить, живой ли ты тут, начинающий пенсионер-отшельник, — пробасил он, ставя бутылку на кухонный стол. — А то ни звонишь, ни пишешь. Думал, может, током где прибило окончательно.

— Меня ток не берет, у меня допуск еще действующий, — хмыкнул я. — Чай будешь? Или сразу к делу?

— Давай сразу к делу. За встречу надо. Я сегодня без руля.

Мы устроились на кухне. Серега нарезал колбасу и хлеб, я достал из холодильника банку соленых огурцов. Разлили по стопкам. Выпили за встречу. Закусили. Молчание не было гнетущим. Оно было… своим. Нам не нужно было трепаться без умолку, чтобы чувствовать себя комфортно. И тут я вспомнил про свой куйбышевский трофей.

— Погоди, — я поднялся и пошел в комнату. Вернулся с блоком «Явы». Той самой, в мягкой пачке. Я положил его на стол. Серега уставился на красно-белую пачку, потом перевел взгляд на меня. В его глазах читалось недоумение.

— Ты где это откопал? — он взял пачку, повертел в руках, словно диковинку. — Музей ограбил? Это ж… «Ява» «явская»!

— Самая настоящая. Из тех времен. Тот самый вкус, как говорится. На барахолке один дед продавал, запечатанный блок. Говорит, в гараже нашел, в заначке от жены. Не удержался, купил. Для души. Будешь?

— Спрашиваешь! — Серега аккуратно вскрыл пачку, достал сигарету, поднес к носу, вдыхая аромат. — Вот же ж… запах тот самый. И не высохли, не то что нынешняя солома. Дай огня.

Мы закурили. Горьковатый, терпкий дым наполнил кухню, смешиваясь с запахом водки и соленых огурцов. И вместе с этим дымом из глубин памяти начали всплывать картины, которые я старался держать под замком. Афган. Горы, пыль, жара. И мы, восемнадцатилетние пацаны, свято верящие, что выполняем интернациональный долг. Пропустили по второй, за детей.

— Помнишь, как мы в Баграме на рынке блок «Мальборо» на банку тушенки выменяли? — усмехнулся Серега, выпуская кольцо дыма. — Нас еще прапор потом воспитывал учебными спаррингами за самоволку.

— Зато курили как короли целую неделю, — кивнул я, подливая в стопки. — По целой сигарете! А помнишь, как ты пытался ослика научить команде «лежать»?

Разговор тек легко, перескакивая с одного воспоминания на другое. Мы вспоминали дурацкие армейские байки, наших командиров. Мы смеялись. Но я знал, что рано или поздно мы дойдем до точки, где смех заканчивается. И этот момент настал, когда Серега замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Третий тост. Мы помолчали, вспоминая ребят. Выпили до дна. Снова закурили.

— Год назад у наших ребят был в крайний раз, — тихо сказал он. Далеко уже добираться, не молодой. — Мать Витьки видел. Совсем старуха стала. Совсем. А батя у него всё…

И легкость разговора ушла. Комната словно потемнела. Витька и Андрюха. Наши одноклассники. Мы вместе пошли в военкомат, вместе попали в учебку и вместе оказались там, за речкой. Только они теперь вместе на кладбище «Рубежное», рядом. Я помнил тот день так, будто он был вчера.

Это была обычная операция по сопровождению колонны. Мы сидели на броне БТРа, крутили головами, разглядывая места возможных духовских засад. Жаркое солнце, пыль столбом, монотонный гул моторов. Расслабились. Прощелкали. Первый выстрел из РПГ попал в головную машину. И началось…

— Я до сих пор вижу, как Андрюха упал, — сказал я, и голос сел. — Он же рядом со мной сидел. Его просто… очередью всего изрешетило, кучно так… А я даже не сразу понял, что произошло. Просто смотрю — а он падает с брони, и глаза такие… удивленные.

— Не надо, Кость. Не вспоминай, — глухо произнес Серега, но я видел, как у него заходили желваки на скулах. Он тоже помнил.

Помнил, как мы посыпались с брони. Стрелкотня, свист пуль над головой, грохот взрывов. Витька, наш пулеметчик, поливал склон, не давая «духам» поднять головы. Он был бесстрашным, Витька. Не дураком, нет. Он понимал, что нужно подавить духов, чтобы дать нам возможность занять оборону.

Витьку, скорее всего, застрелил снайпер. Это и было одной из задач снайпера — выбивать командиров и расчеты тяжелого вооружения. Выстрела никто не услышал в суматохе боя. Витька просто уткнулся лицом в свой пулемет.

В тот день и нас с Серегой зацепило. Его в ногу, в мякоть, а меня — каменным осколком в плечо. Несерьезно, по сравнению с Витькой и Андрюхой. Мы выжили. А они — нет. Два девятнадцатилетних пацана, которые даже толком пожить не успели, улетели домой «Черным тюльпаном». Лет пять назад я наткнулся в интернете на фото памятника «Пешка». Памятник представлял собой земной шар, на который огромная рука ставила фигурку десантника с автоматом в руках. Такой вот ход.

Мы никогда не считали себя пешками. Мы искренне любили свою страну, свой Союз. Мы были готовы помочь своей стране, которая хотела привести к власти в Афганистане марксистско-ленинскую партию. А потом…

Мы сидели в тишине. Сигареты в пепельнице давно потухли. Водка в бутылке почти закончилась. Эйфория от моего «гениального» вмешательства в прошлое испарилась без следа. Какая к черту разница, сколько там солнечных панелей работает в Якутии, если я не смог тогда, в том бою, ничего сделать? Если двое моих друзей погибли у меня на глазах?

Серега тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, засиделся я. Пора домой, а то моя любимая пила будет меня еще неделю пилить.

— Посиди еще, — попросил я, сам не зная, зачем.