Кухарка для дракона - Ада Нэрис

И она пела.

Тихий, многоголосый хор заполнял помещение. Не мелодия, нет — скорее тягучий, тянущийся звук, похожий на то, как ветер поёт в печных трубах, но сложнее, глубже, с оттенками. В нём слышалась и древняя печаль, и усталость, и что-то ещё, чему Элла не могла подобрать названия. Будто сама плесень тосковала о тех временах, когда здесь хранились сокровища, и оплакивала своё одиночество.

— Ой, — только и выдохнула Элла.

Она стояла на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк, и пыталась осознать увиденное. Объём работы. Безумный, нечеловеческий объём работы. Всё это нужно было отскоблить, вычистить, вынести, продезинфицировать... Она мысленно прикинула инструменты, время, силы. Месяц? Два?

— Магией не взять, — сказал Аррион, будто прочитав её мысли. — Пробовал. Она... питается магией. Чем больше воздействуешь, тем быстрее растёт.

Он замолчал, давая ей время осознать.

Элла смотрела на пульсирующие стены, на светящиеся разводы, на эту поющую заразу, и где-то в глубине души страх потихоньку начал отступать. Уступать место другому чувству. Тому самому, которое просыпалось в ней всякий раз, когда она видела запущенную кухню или заросшую грязью плиту.

Профессиональному азарту.

Это была просто уборка. Самая обычная уборка. Масштабная, запущенная, с призвуком волшебства, но уборка. А убирать она умела. Знала, как подступиться к самой застарелой грязи, какими средствами, с какой стороны. Плесень есть плесень, даже если она поёт.

— Уксус есть? — спросила она, поворачиваясь к Арриону.

Он моргнул. Кажется, такого вопроса не ожидал.

— Уксус?

— Ну да. Обычный, столовый. Или хотя бы кислое вино. Плесень кислоты боится. Любая плесень, — добавила она, подумав. — И щётки нужны. Жёсткие, с длинной ручкой. Скребки. Ведра. Тряпки, побольше тряпок. И чтобы воду носить, хорошо бы ещё пару человек, но...

Она оглянулась на него и вдруг улыбнулась.

— Но вы же поможете, правда?

Аррион смотрел на неё так, будто видел впервые. Эта женщина только что зашла в помещение, заражённое магической, поющей плесенью, которую он сам не мог победить магией, и первым делом спросила про уксус. И щётки. И тряпки.

— Помогу, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала нотка, очень похожая на любопытство. — А зачем тебе... уксус?

— Чтобы убить её, — Элла кивнула на поющую стену, которая в этот момент особенно жалобно вывела долгую, тянущуюся ноту. — Слышите? Она же живая. Или почти живая. Значит, её можно убить тем, что ей не нравится. Обычной едкой кислотой. А уксус — он едкий. И безопасный. Если, конечно, в глаза не брызгать.

Она уже мысленно составляла план действий. Сначала убрать всё, что можно убрать, вынести заражённые доски и полки, если они совсем прогнили. Потом обработать стены уксусом, дать высохнуть, потом снова, и снова, пока не перестанет появляться. Потом побелка, если нужно. И проветривание. Много проветривания.

— И ещё, — добавила она, поворачиваясь к Арриону, — здесь надо воздух двигать. Чтобы сухо было. Плесень сырость любит. Вы можете магией как-то ветер сделать? Не сильный, просто чтобы тяга была?

Он кивнул. Медленно, всё ещё глядя на неё с тем новым, изучающим выражением.

— Могу.

— Отлично. Тогда завтра и начнём. Сегодня инструменты подготовлю.

Она ещё раз окинула взглядом поющее, светящееся помещение. Страх почти исчез. Осталось только лёгкое, щекочущее нервы волнение перед большой, настоящей работой. И странное, тёплое чувство, что теперь это не только её забота.

— Оно и правда красиво поёт, — сказала она вдруг, прислушиваясь к затихающему хору. — Жалко будет, когда замолчит.

Аррион посмотрел на неё, потом на плесень. В его золотых глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Кажется, это было удивление. Удивление перед человеком, который в чудовищной, магической заразе смог разглядеть красоту.

— Да, — тихо сказал он. — Жалко.

И они вышли из кладовой, оставив позади тихий, печальный хор, которому оставалось петь совсем недолго.

Утро следующего дня началось не с завтрака, а с похода в кладовые. Элла тащила тяжёлое ведро, в котором плескался уксус — целый кувшин, найденный в дальних запасах Калеба и разведённый водой в правильной пропорции. В другой руке у неё были скребки, щётки с жёсткой щетиной и мешок для мусора. Аррион нёс светящийся кристалл, который должен был освещать им путь, и молчал, но в его молчании не было прежней отстранённости — скорее спокойное ожидание.

Дверь в кладовую открылась, и на них дохнуло сыростью, холодом и тихим, многоголосым пением. Плесень встретила их своим грустным хором, и Элла, вздохнув, поставила ведро на пол.

— Ну что, красавица, — сказала она, обращаясь к светящейся стене, — давай знакомиться. Я Элла. А ты сегодня умрёшь. Не обижайся, ничего личного, просто порядок нужен.

Аррион, стоящий рядом, кажется, едва заметно дёрнул бровью. Но ничего не сказал.

Они начали.

Элла окунула щётку в уксус и провела по стене. Там, где кислота касалась плесени, происходило нечто странное. Свечение на миг вспыхивало ярче, потом начинало тускнеть, а сам налёт — съёживаться, отваливаться хлопьями. И пение... пение менялось. Один голос из многоголосого хора вдруг сбивался, фальшивил и замолкал.

— Работает! — выдохнула Элла, с новым азартом налегая на щётку.

Аррион стоял у входа, и Элла чувствовала его взгляд. Но потом он шагнул внутрь, поднял руку, и воздух в помещении пришёл в движение. Лёгкий, прохладный ветерок потянул от двери, унося кислый запах уксуса и споры плесени куда-то в темноту. Стало легче дышать.

— Спасибо, — бросила она через плечо и продолжила скрести.

Они работали молча, но это было то самое, правильное молчание — не холодное, а деловое, наполненное общим делом. Элла скоблила стены, счищая целые пласты светящейся гадости, которые падали на пол с тихим, почти обиженным шипением. Аррион, когда она переходила на новое место, подсушивал воздух и направлял свет кристалла туда, где было нужно. Иногда она просила: «Подсвети сюда», или «Ветра добавь, тут дышать нечем», и он слушался. Без слов. Без вопросов. Просто делал.

Час сменялся другим. Спина начала ныть, руки устали, но Элла не останавливалась. Азарт гнал её вперёд. Пение плесени становилось всё тише, всё печальнее. Голоса замолкали один за другим, и в этой постепенной тишине чувствовалась настоящая, живая драма.

Когда она отскоблила последний большой участок на дальней стене, в помещении осталось всего несколько голосов. Они звучали тонко, жалобно, будто просили пощады. Элла