Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Валер, там Шмель тебя зовёт.

— Зачем?

Очкарик только пожал плечами — мол, понятия не имею. Я вздохнул, понимая, что просто так Шмель меня точно не стал бы звать. Либо в его голову в очередной раз пришла какая-нибудь замечательная мысль, на манер того — как бы испортить мои планы. Либо, во что всё-таки хотелось верить больше, Шмель хотел как-то помочь и, возможно, вспомнил какие-то детали, которыми хотел со мной поделиться.

Как бы то ни было, я не стал гадать, поблагодарил Очкарика и пошёл в сарай. Очкарик было уже собрался идти вместе со мной, но я покачал головой.

— Здесь подожди.

Шмель сидел на диване и поднял на меня взгляд. Я ногой подтянул к дивану старый ящик и сел так, чтобы Шмель был прямо передо мной. Шмель был бледный, злой сам на себя, с потом, блестевшим бисеринками на висках. Видно было, что даже сидит он через упрямство и каждое резкое движение отдаёт ему в бок так, что он стискивает зубы.

Я положил ладони на колени и сказал:

— Ты хотел поговорить?

— Адрес мне дай, и я сам разрулю, — выпалил Шмель. — Пойду там на хрен всех перестреляю.

Не только по словам, но и по виду братка было видно, что он говорит на полном серьёзе. Я не сомневался, что, будь у него на то силы, он воплотил бы свою задумку в жизнь. Но, во-первых, ни сил у него ещё толком не было, ни сама задумка не выглядела хорошей.

Но тут важно было другое — я понимал, почему Шмель в принципе завёл этот разговор. Я видел, что он не про дело сейчас говорит. Шмеля пожирал изнутри уже сам факт того, что он долгое время не при делах и не рулит раскладом.

Братка бесило, что я за последние дни прочно забрал инициативу в свои руки. И он прекрасно понимал, что сейчас не в состоянии пойти хоть куда-либо и в принципе ни для кого не представлял реальной угрозы. Однако Шмелю было важно вернуть себе вертикаль. Он хотел снова стать «взрослым» в комнате, а не раненым мужиком на лежаке.

Я даже не улыбнулся.

— Сам ты уже дорешался до дивана в сарае, — сухо ответил я.

Шмель медленно поднял на меня глаза.

— Ты не путай, малой. Одно дело — меня подлатали и прикрыли. Другое — что дальше. Такие места пацанам не по зубам. Я знаю, о чём я говорю.

— У тебя был шанс самому, — возразил я.

— Я серьёзно говорю, — процедил Шмель. — Дай ствол. Я сам съезжу, сам посмотрю и всё решу. У вас тут свои разборы, у меня — свои. Я действительно благодарен тебе за помощь, но дальше я сам.

Я на несколько секунд задумался. Можно было, конечно, попытаться ему всё объяснить, но вот только не уверен, что дойдёт. Шмель уже накрутил себя, и мои слова, какие бы правильные они ни были, вряд ли бы стали доводом для него.

Наконец, приняв решение, я вздохнул, поднимаясь с ящика.

— Сам так сам, — сказал я. — Ну пошли. Прямо сейчас.

Он не сразу понял.

— Куда?

— Ствол тебе отдам, и пойдёшь смотреть на адрес сам. Сам же разрулишь. Вставай.

Я сказал это максимально буднично, делая вид, что согласен с доводами. Шмель на секунду завис, будто ждал, что я сейчас сам же и поправлюсь, но я молчал. Тогда он зло выдохнул, упёрся ладонью в диван и поднялся.

Поднялся через силу, явно не желая показывать слабость, и потому Шмель усердно делал вид, что с ним всё хорошо. Он сделал один шаг, второй, потом резко встал как вкопанный, зубы у него сжались так, что это даже слышно стало, и он схватился рукой за бок. На лбу у Шмеля тут же выступил холодный пот.

Ещё секунду он пытался дотянуть на упрямстве, потом всё-таки сел обратно, но не на диван — на тот самый ящик, который я подтянул, и пару раз коротко втянул воздух носом.

Я снова посмотрел на Шмеля, и он осёкся на полуслове. Вытер запястьем лоб и как-то нехорошо улыбнулся. Он всё понял, прекрасно понял, что сейчас не способен совсем ни на что.

Я помог ему переместиться обратно на диван, а сам снова сел на ящик. Шмель молчал, смотрел в пол — уже без прежней злой дури, которая минуту назад ещё толкала его встать и доказать, что он всё может сам. Теперь он видел то же, что и я: сейчас он не боец, а раненый мужик, который на одном упрямстве дальше сарая не уйдёт.

Я не стал добивать его этим молчанием. Смысл до братка уже дошёл.

— Смотри, — сказал я спокойно. — Я у тебя власть не забираю и поперёк батьки в пекло не лезу. Был бы ты сейчас на ногах — был бы и другой разговор. Тогда бы сели, раскинули и пошли бы уже вместе, как надо. Но сейчас вся эта история с пропавшим пацаном — это уже не только твой расклад.

Шмель поднял глаза.

— С чего это? — спросил он глухо.

— С того, что если оружие дойдёт не туда, куда надо, и окажется у татар, а не у Волков, то проблемы посыплются на детдом. На меня, моих пацанов. А я не для того здесь порядок навожу, Шмель, чтобы мне потом на голову прилетел чужой взрослый расклад.

Шмель слушал молча и не перебивая.

— Так что нет здесь больше чисто твоего и чисто моего. Теперь это общий пожар.

Шмель шумно выдохнул, но спорить всё равно не стал.

— Поэтому я тебе так скажу. Я с удовольствием встану с тобой рука об руку, когда ты полноценно вернёшься в строй. И поверь мне, твоя помощь мне ещё понадобится. Точно так же, как сейчас моя помощь нужна тебе.

Шмель оторвал взгляд от пола и смотрел на меня долго. Я протянул ему руку.

— Предлагаю оформить союз.

Он сначала не шевельнулся. Видно было, как внутри у него ещё шкрябает старая гордость. Ему не нравилось, что руку сейчас тяну я, а не он. Не нравилось, что договариваться приходится лёжа в сарае, а не стоя на ногах. Но он был не дурак. И понимал, что если сейчас упрётся рогом просто из принципа, то проиграет даже не мне, а нашему делу.

Шмель снова тяжело вздохнул и всё-таки протянул ладонь.

Рука у него была горячая, сухая, но всё ещё сильная, хоть сам он сейчас еле