Лучший мистический детектив - Гапарон Гарсаров

Джеймс потерял счет дням, которые он провел с шаманом на этой затерянной в горах поляне. Индеец учил его шаманскому искусству, делясь своими знаниями и мудростью, готовя к последнему посвящению. И оно началось, мучительное и исцеляющее.

Пятый день он находился в маленькой палатке, предаваясь самому суровому посту, не беря в рот ни пищи, ни воды, опекаемый Огненным Медведем. Он лежал с пеной на губах, его суставы вспухли и превратились в сплошные синяки, а по телу расползлись трупные пятна. Его разум отделился от тела, он заживо переживал свою смерть, видя со стороны, как духи рассекают его плоть на куски и варят их в котле. Ему выкололи глаза и вставили новые, способные видеть невидимое, ему пробили уши, чтобы он смог слышать голоса духов, его превращали из человека в трикстера[5] — существо, способное жить на грани между мирами.

Гигантская птица с железными перьями вознесла его отделенную от тела душу на вершину Мирового Дерева и засунула ее в яйцо в своем гнезде. Она стала высиживать его, пока дух не приобрел сакральную зрелость. А потом душа нового шамана вылупилась из яйца и вошла в обновленное и воссоединенное тело. Джеймс воскрес и внезапно ощутил в теле и голове таинственный свет, подобный сияющему огню, и стал видеть в темноте даже с закрытыми глазами, и понял, что ему подвластно будущее. Он стал Вичаша Ваканом, готовым к своему служению. Но это был еще не все. Ему предстояло путешествие в подземный мир.

В его видениях появились злые духи, подобные всепожирающему огню. Он видел горящие леса и ручьи крови, отблески молний и свирепую бурю. Земля стала содрогаться, горы шататься, как пьяные, реки бурлить, а деревья сгибаться под натиском ветра. Ошеломленный и полный ужаса, он услышал твердый голос Ишкоти Наакво, который, оказывается, был постоянно рядом с ним:

— Это испытание твоей стойкости. Ты не должен пугаться. Если ты встанешь, то не увидишь этих картин, но если ты сейчас не преодолеешь страх, то они вернуться снова и снова, иначе оборвется ткань реальности. Возможно, ты увидишь идущих к тебе мертвых и стук их костей. Прими это без боязни, и ужас больше никогда не вернется к тебе. И ты станешь сильным и могущественным, и духи умерших станут тебе помощниками.

И отступил страх, и захлебнулся вой злобных псов, и истаяли видения. Снова Джеймс стоял на Краю Мира. Пережив смерть заживо, он перешел границу между живыми и мертвыми, и теперь он видел серебристую дорогу — через настоящее к прошлому и к будущему. Огненный Медведь вложил ему в рот плоский камень, и Джеймс очнулся от транса — обновленным и полным сил.

Наступал первый в жизни рассвет нового шамана. Ему предстояло еще многому научиться, обрести опыт и мудрость, испытать силу и разум. Но он выдержал все испытания и прошел посвящение.

— Я исполнил свой долг. Теперь ты пойдешь своей дорогой знаний, — придерживая Джеймса за плечи, сказал Ишкоти Наакво, выводя его из палатки на свежий воздух. — Ты можешь взывать к духам, просить у них совета и помощи. Они откликнутся, придут на твой зов. Они будут являться к тебе во снах, ты услышишь их в шорохе листвы и в реве водопадов, в вое койотов и шипении змей. Ты — их повелитель… Завтра на рассвете мы отправимся в обратный путь к стойбищу.

Путь домой оказался еще труднее. Подходил к концу январь — Месяц, Когда Снег Ломает Ветви Деревьев. Тропы практически не было видно, и приходилось то и дело спешиваться с лошадей и брести в глубоких сугробах. А к вечеру разразилась бешеная буря, и они практически сбились с пути. Лошади ржали и отказывались идти вперед, а ледяные порывы ветра не давали поставить палатку.

Кое-как они переждали ночь, закутавшись в шкуры, но утро не принесло облегчения — метель не стихала. И тогда Огненный Медведь, ориентируясь только по ему одному известным приметам, решил идти вперед, чтобы окончательно не замерзнуть. Постепенно Джеймс стал узнавать местность и понял, что до стойбища осталось совсем немного, да и метель стала утихать, но в этот момент они услышали вой стаи волков, который становился все ближе и ближе. Голодные звери учуяли легкую добычу.

Индеец вытащил две винтовки, передав одну Джеймсу, но тот понимал, что это ненадежная защита от целой стаи, и все сильнее стал подгонять лошадей. Животные хрипели и упирались, дрожа всем телом, приходилось изо всех сил натягивать поводья, направляя их в нужную сторону. Вдруг, справа вой раздался совсем близко. Обезумевшая от ужаса передняя лошадь, которую вел Огненный Медведь, взбрыкнула и не разбирая дороги стала ломиться между деревьями, уже не обращая внимания на попытки индейца удержать ее.

Неожиданно споткнувшись о невидимый в снегу камень, она оступилась, упала и заскользила вниз к обрыву, быстро увеличивая скорость и увлекая за собой Огненного Медведя, который еще пытался за что-то зацепиться, чтобы остановить ее. Но та, ударившись на скорости о большой валун, перевернулась через круп, запутывая в поводьях индейца, и рухнула в обрыв. В последнюю секунду Ишкоти Наакво отбросило на дерево, и на мгновение лошадь повисла на поводьях, опутавших шамана, а потом кожаные ремни лопнули, освобождая обоих.

Когда к нему подбежал Джеймс, то увидел, что дерево, спасая Огненного Медведя от падения в пропасть, тем не менее не уберегло его от не менее страшной участи. Под тяжестью лошади индеец был буквально насажен на острый сук, который разодрав кожу, проник между ребрами в тело. Осторожно освободив его, Джеймс разорвал рубаху и увидел глубокую уродливую рану, из которой потоками струилась кровь. Разрезав ножом нижнюю одежду на полосы, он туго забинтовал грудь индейца, но повязка мгновенно намокла. И тогда Ишкоти Наакво, не потерявший сознания, но крепко сжимавший до этого губы тяжело и медленно заговорил:

— Оставь меня здесь и уходи. Моя рана смертельна. Это воля духов. В трайбе должен быть только один шаман, и я уступаю место тебе. Спеши, один ты сможешь еще добраться до стойбища, оно совсем недалеко. Иди строго на восток. Когда буря утихнет, ты возьмешь волокуши и вернешься за моим телом. Скажи дочери, чтобы она уходила на юго-запад в резервацию к шайенам. Теперь это для нее единственный выход, одной ей не выжить… — индеец закашлялся, и губы его окрасились кровью.

— Нет, — тихо,