Цена весны. Книга 1 - Анна Рогачева

— А что такое теплица? — спросила Астрид, присаживаясь рядом со мной за стол.

— Дом для растений. Стеклянный и тёплый. И возможно, как я планирую в своих самых смелых мечтах, мы там даже зимой будем растить зелень.

— Зимой? — недоверчиво переспросил Эрик. — Когда всё снегом завалено?

— Вот такой я волшебник, — улыбнулась я. — Но пока не спрашивайте, как. Сама не до конца понимаю.

— Так, ребята, а сейчас мыть руки! — Дети собрались вокруг тазика, натирая ладошки, а я им поливала. А потом они мне, соревнуясь, чья сегодня очередь поухаживать за госпожой.

Мы все вместе устроились за столом. Хильда присела рядом, отложив шитьё. Сегодня она была молчаливой, только кивнула, принимая приглашение присоединиться к столу. Эльза налила нам жидкой, с редкими кусочками мяса похлёбки, но наваристой, с жирком, пахнущей чесноком. Хлеб был чёрствым, но съедобным.

Мы ели с удовольствием, изредка перебрасываясь редкими фразами. Дети голодные, да и я после утренних трудов тоже нагуляла аппетит. Хильда ела медленно и глядя в одну точку. Её явно что-то тревожило. Когда тарелки опустели, Свейн откинулся на подушки, погладил себя по животу и вздохнул с таким видом, словно объелся на пиру.

— Госпожа, расскажите нам ещё что-нибудь. Как в прошлый раз. Про кашу!

— Про кашу уже было. А хотите, я расскажу вам сказку про колобка?

— Про кого? — Астрид наклонила голову.

— Колобок — это такой маленький круглый хлебец. Однажды ранним солнечным утром испекла бабушка колобок из остатков муки, положила на окошко остужаться, а он взял и ожил!

— Как ожил? — Эрик вытаращился на меня. — Хлеб не может ожить!

— А вот представьте себе, очень даже может. В сказках всё может быть, на то они и сказки! — Я села по удобнее, закинув ногу на ногу, прищурилась и продолжила. — И покатился колобок по дорожке, покатился по тропинке. А навстречу ему заяц, и говорит: «Колобок, колобок, я тебя съем!» А колобок ему отвечает: «Не ешь меня, я тебе песенку спою».

И я запела тоненьким голосом, как, наверное, пела мне бабушка в далёком детстве:

— «Я колобок, колобок, по коробу скребён, по сусекам метён…» — дети затихли, слушая, раскрыв рты. Даже Хильда отложила шитьё.

Я рассказала всю сказку — про зайца, волка, медведя. Дети слушали, затаив дыхание. А когда колобок встретил лису, Астрид схватила меня за рукав:

— А она его съест? Правда съест?

— Съест, — вздохнула я. — Хитрая лиса его обманула.

— Не надо, — прошептал Эрик, и его губы задрожали. — Пусть он катится дальше. Пусть живёт.

— Нельзя, — сказала я мягко. — Сказка такая. Но вы запомните: нельзя садиться на нос лисе, когда она тебя хвалит. И не нужно каждому встречному петь свою песенку.

Свейн шмыгнул носом и вытер глаза рукавом. Астрид отвернулась к стене, обиженная на весь мир. Эрик молчал, насупившись.

— Какой же он вкусный был, этот колобок, — сказал Свейн с тоской. — И достался лисе.

— Так вы же его не пробовали! Может, он и невкусный был. Тесто сырое, мука горькая.

— Всё равно жалко, — буркнул Эрик.

Я хотела сказать ещё что-то утешительное, но в этот момент с улицы донёсся шум.

Крики, топот копыт, лязг металла. И сквозь всё это слышался громкий, раскатистый, мужской смех.

— Вернулись! — Хильда вскочила, прижав руки к груди. — Наши воины вернулись!

Глава 12

— Сидите здесь, — сказала я детям, вставая. — Никуда не выходить! Я посмотрю, что там. Хильда, ты со мной?

Хильда вдруг растерялась, села обратно за стол и схватилась за своё шитьё, при этом старательно изображая сильную занятость.

— Нет, госпожа, я попозже спущусь, — ответила она, не поднимая глаз.

— Интересненько…

— Госпожа, а можно? — начал Свейн.

— Нельзя. Ты ещё очень слаб. Жди. Астрид и Эрик составят тебе компанию.

Я вышла в коридор и спустилась вниз по лестнице. В большом зале уже толпились люди, а в открытые ворота входили воины. Их было много, усталые, покрытые дорожной пылью, в кольчугах и шлемах, с мечами на поясах. Они обнимались с домашними, похлопывая друг друга по спинам, громко рассказывали что-то, перебивая друг друга.

Я остановилась у лестницы, не решаясь пройти дальше. И тут в дверях показался мужчина. Он был просто огромный, выше Торбранда на полголовы и шире его в плечах. Рыжая борода торчала во все стороны, глаза светлые, почти прозрачные, руки в засохшей грязи и крови, — не то своей, не то чужой. На боку висел меч в богатых ножнах, а на груди лежала толстенная серебряная цепь с медвежьим клыком.

Он шагнул в зал, окинул его беглым взглядом и наткнулся на меня. А я стояла в джинсах, в рубашке и в резиновых сапогах. Не госпожа — так, девка с кухни, да ещё и без юбки. В его мире я явно выпадала из его привычной картинки.

Окинув меня заинтересованным взглядом и ухмыльнувшись, даже не пытаясь приглушить голос, он повернулся к Торбранду, который заходил следом, кивнув в мою сторону:

— Ярл, а это что за куколка? Не мне ли подарочек? — И громогласно засмеялся. Только я б такую не взял. Тощая, как вобла, да и непонятно, одета она или раздета? — Он ещё раз прошёлся по мне взглядом. Но на безрыбье, как говорится…

Дружинники заржали. Кто-то поддержал шуткой, кто-то хлопнул его по плечу.

Я шагнула вперёд, остановилась напротив него и задрала голову. Улыбнулась ему той самой улыбкой, которую приберегала для особенно самоуверенных дурней.

— Рыжий, — сказала я негромко, но так, чтобы слышали все. — Ты, конечно, видный мужчина. Большой. Страшный. Меч, клык, борода, — куда ни глянь, всё при тебе. Но вот беда, язык у тебя работает быстрее, чем голова.

Он моргнул, и усмешка сползла с его лица, а брови полезли на лоб. Он явно не ожидал такого напора от незнакомки, и сейчас пребывал в явном недоумении.

— «Подарочек»? — я покачала головой с лёгким сожалением. — Боюсь тебя огорчить, но такой подарок тебе явно не по карману, золота не напасёшься! И даже если ты решишь сэкономить и ещё недельку не мыться, — а запах, между прочим, от тебя уже сейчас как от тролля, который умер, передумал и продолжил жить, — цена от этого не упадёт. Разве что твой авторитет. Я оглянулась на притихших дружинников. Те отводили глаза, понимая, что их начальник вляпался по самое не хочу.

— Ты меня не знаешь, да и я тебя — тоже. И вот мы стоим, два незнакомца, а ты