Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

да и Валентине что-нибудь модное прикупить тоже. Чтобы джинсы были заграничные, а не наши дубовые штаны из «Рабочей одежды» и не индийский ширпотреб, а настоящие, с фирменным лейблом на кармане. Чтобы батник с длинным острым воротником, как у «битлов» на обложках пластинок. Чтобы кроссовки — синие, с тремя адидасовскими полосками, а не эти позорные кеды из спортмага, в которых только за хлебом ходить.

Но выйти на фарцовщиков самому оказалось делом гиблым. В эти годы каждый серьезный барыга сидел под плотным колпаком «конторы по глубокому бурению» или ментов, а связываться с теми или другими мне хотелось меньше всего. Слухи по городу ползли разные: кого замели, кто «спекся» и стучит, а кто и вовсе исчез с концами. Оставался один путь — через тех, кто в криминальном мире чувствовал себя как дома.

Вечер выдался сырым. Злой октябрьский ветер гонял по путям обрывки газет, в мазутных лужах дрожали отражения редких фонарей. Я сидел на перевернутом ящике, поджидая Беса. Тот возник из темноты бесшумно, как тень — только хруст гравия под подошвами выдал его в последний момент.

— Всё ровно, шкет? — Бес привычно сверкнул фиксой, забирая из тайника очередной товар. — Дуй домой, а то стемнело уже.

— Ровно, — кивнул я, но вместо того чтобы уйти, я задержался. — Слышь, Бес… Разговор есть.

Я брякнул это слишком резко, сам смутился. Бес замер, медленно повернул голову в мою сторону. В полумраке его глаза блеснули холодно и недобро.

— Выкладывай давай, — буркнул он недовольно. — Чего хотел-то?

— Понимаешь, одеться хочу по-человечески, — ухмыльнулся я, потирая замёрзшие руки. — Джинсы там импортные, батник нормальный. Нужен выход на надёжных людей, чтоб без подстав и лишних глаз. У тебя же наверняка есть знакомые, кто фарцой занимается?

Бес внимательно посмотрел на меня, достал папиросу и, не прикуривая, покатал её в пальцах. Потом сплюнул сквозь зубы и кивнул.

— Шмотки, значит, нужны… — протянул он, пуская дым кольцами. — Ну, это решаемо. Есть у меня один человечек, Вадиком кличут. Фарцует потихоньку, под ментами не ходит, своих не сдаёт. Но учти: там цены не как в ГУМе. За фирмовый джинсовый костюм придётся выложить сотни полторы. А то и все две.

Он внимательно посмотрел на меня, прикидывая, не струшу ли я, услышав такие цены.

— А деньги-то есть, комсомолия? Или только прицениваешься?

Он наконец прикурил, чиркнув спичкой о коробок, и выпустил едкую струю дыма в сырое небо.

— Думай сам, шкет. Бабки твои — выбор тоже твой. Но если решишься — маякни, сведу. Только без глупостей, понял? Фарца — народ нервный, а Вадик этот вообще параноик. Скажешь, что от меня — может, и уступит немного.

Я молча кивнул. Внутри всё ликовало: выход на «фирму́» был найден, и теперь джинсы казались почти осязаемыми. Это вам не дефицитное мыло по блату и не польская косметика. Это вещи, которые в обычных магазинах не появлялись вовсе — их «доставали» через десятые руки, переплачивая три цены, или рисковали в подворотнях с мутными типами. Это был мой шанс, и я не собирался его упускать.

— Бес, я готов, — выдохнул я, глядя ему прямо в переносицу. — Сведи меня с этим Вадиком. Завтра.

Бес не спеша выпустил струю дыма, прищурился, изучая мою решимость.

— Быстрый же ты, комсомолия, — ухмыльнулся он. — Ну да ладно, дело хозяйское. Завтра суббота, рынок шумит, менты на вокзале пасутся. Вадик в такое время из норы не вылезает.

Он сплюнул под ноги и ткнул пальцем в сторону города:

— Приходи к двум часам к кинотеатру «Родина». С левого торца там парикмахерская, за ней — глухой двор. Стой у железных ворот, делай вид, что афишу изучаешь. Я его предупрежу. Но запомни: если увидишь серый «козлик» или мутных типов в штатском — делай ноги и ко мне не приближайся. Понял?

— Понял, — кивнул я, заучивая каждую деталь. — А Вадик… как он меня узнает?

— Не ссы, малой, узнает, — хмыкнул Бес, затаптывая окурок в гравий. — У него на таких, как ты, нюх особый. Только бабками не свети раньше времени. Сначала товар посмотришь, швы проверь, чтобы «самопал» какой-нибудь цеховой он тебе не всучил.

Он развернулся и, уже уходя в темноту, бросил через плечо:

— И оденься попроще. Значок свой комсомольский тоже оставь дома, шкет. А то Вадик ненароком решит, что это подстава, и кондратий его хватит раньше, чем ты джинсы успеешь примерить.

Дома я дождался, пока все уснут, и плотно прикрыл дверь в свою комнату. Щёлкнул выключателем настольной лампы, выхватив с полки старый учебник истории за шестой класс — мой личный «сейф».

Я вытряхнул содержимое на кровать. Купюры по пять, десять и двадцать пять рублей, выглаженные и аккуратные, рассыпались по одеялу пёстрым веером. Четыреста тридцать рублей из заначки, плюс сегодняшняя пятнашка за смену и четвертной от Беса. Почти полтысячи. Если вдуматься — безумные деньги. Отец за такую сумму три месяца на заводе пахал бы, а у меня вот они — пахнут мазутом и моими прогулянными уроками.

Я начал перекладывать их в третий раз, просто чтобы успокоить зуд в пальцах. Десятка к десятке, четвертной к четвертному.

«Завтра, — стучало в висках. — Завтра я вынесу всё это из дома».

Внутри шевельнулся липкий страх. Одно дело — таскать чирик в кармане, и совсем другое — идти с такой «котлетой» к незнакомому барыге. Один окрик патруля, одна случайная проверка документов — и всё. Конец. Не будет ни джинсов, ни комсомольского билета, ни будущего. Только детская комната милиции, спецприёмник и позор на всю школу.

Я аккуратно свернул деньги в тугую трубку. Взгляд упал на новенький комсомольский значок, приколотый к пиджаку на стуле. Он тускло блеснул в свете лампы, словно усмехаясь надо мной.

Я сунул «котлету» в глубокий карман куртки и зашил его парой стежков изнутри — так надёжнее. Лёг спать с чувством, будто завтра мне на фронт. В семидесятом риск загреметь в «малолетку» за тёмные дела с валютчиками и барыгами был вполне реальным. Если честно, было чертовски ссыкотно, но ещё страшнее — всю жизнь проносить убогие советские кеды и смотреть, как самые красивые девчонки вздыхают по другим пацанам, у которых отцы привозят «фирму» из загранки.

Суббота в семидесятом — это особый вид издевательства над школьниками. Я стоял у окна, натягивая куртку с зашитым капиталом, и с тихой злостью смотрел во двор.

Батя на кухне не спеша прихлёбывал чай, разложив на столе «Правду». У предков законная пятидневка, заслуженный выходной. Мать возилась у плиты, собираясь на рынок. А мне полагалось