Мукденский перелом - Арсений Громов

— Разнобой не в самом стволе, ваше благородие. В запальнике. Запальник — отдельная фабричная сборка, у нас четыре штуки, три — шестьдесят пятого года, один — девяностых. Свежий — уверен. Старые — два дают разнобой, один отказал. На пятнадцатое — два ствола в работе, два в подсобной мастерской при батарее. Запальники переменим местами. Если уход на старых от запальника — после смены пропадёт. Если от ствола — останется. Тогда будем знать.

— Подпоручик. До восемнадцатого числа у вас три полных дня. Если под рукой будет две устойчивых единицы — это двойной выигрыш. Если три — это уже подарок. Если четыре — то это будет означать, что вы солгали по первому докладу; так что — лучше три.

— Слушаюсь.

В журнале появилось:

«Гранатомёты. Запальники — смена местами 15.04. Подпоручик Дебогорий-Мокриевич — в работе. В.»

* * *

Двенадцатого апреля день начался с дождя — мелкого, серого, без ветра. Свиридов был на полосе с пяти. Молот шёл ровно, без пауз.

Аскинадзе пришёл к шести.

— По вчерашнему вечеру.

— Да, ваше благородие. По Бортову. Снял со старшего унтер-офицерства до моего разрешения. Не до приказа — до моего слова. Без записи. Бортов артурский, дальше по штабной канцелярии я в его дело пускать не хочу.

— Не против.

— У Бортова — он только Прохорова или ещё кого?

Аскинадзе ответил не сразу.

— Бортов не злой. Он артурский. У артурского с пополнением такая мерка: новый должен знать, что он новый. Бортов — не Кочнев. Кочнев пополнения не трогает. Бортов — трогает. Нечасто. Молча. Не пьяный.

— То есть — ещё кого, ты не знаешь.

— Если бы знал — сказал бы вчера.

— Узнай.

— Слушаюсь.

День прошёл рабочим. К полудню четвёртый заход стоял в одну треть. После обеда Виттенберг с Кравченко повёл третье отделение четвёртой роты на полосу. Кравченко не вмешивался. Кочнев стоял на двадцать шагов сзади, поднимал бороду коротко на тех бойцов, кто терял шаг.

К ужину дождь собрался опять — с ветром.

В четверть одиннадцатого Аскинадзе вошёл без стука.

— Ваше благородие. На полосе. Прохоров. Опять.

Волков надел шинель.

* * *

На полосе горели три коптилки в жестянках. Ночь была серо-чёрная, проволока стояла как сетка, в которой не разглядеть ячеек. Свет коптилок брал три аршина и больше не давал.

Прохоров сидел в крайнем окопчике, обняв колени. Дышал часто — не от бега, от страха.

В пяти шагах — Кравченко, шинель расстёгнута на верхнюю и две средние. Чуть дальше — Виттенберг в гимнастёрке: пришёл с осмотра как был. Бортова не было. Кочнева не было.

Волков подошёл к окопчику один. Сел на землю окопчика. Снял фуражку, положил на колено.

— Прохоров.

Прохоров не поднял лица.

— Прохоров. Я.

Прохоров поднял лицо. Лицо было мокрое — не от дождя.

— Ты по порядку расскажи, что было.

Шёл четвёртый ряд. Свиридов днём показывал четвёртый заход, ночью никто не пускал — приказа не было. А он, Прохоров, после ужина сам пришёл. Без фонаря, без спичек. Один. Хотел пройти заход в третий раз, как днём шли.

— Чтобы — что? — спросил Волков.

— Чтобы не уронить.

— Кого?

— Себя, ваше благородие.

Ветер пригибал коптилки. Тени бегали по проволоке.

— Прошёл первый ряд?

— Прошёл.

— Второй?

— Не дошёл.

— Что случилось?

— Я не вижу, ваше благородие.

— Чего не видишь?

— Темноты.

Он сказал это так, как говорят дети, когда называют вещи правильным именем.

— Не видно мне в темноте. С Тверской губернии, с пятнадцати лет. Днём вижу. К сумеркам — щурюсь. Как стемнеет — у меня под ногами не земля, а как будто пол ходит. Спотыкаюсь.

— Тебе об этом фельдшер не говорил?

— Я ему не сказал.

— Почему.

— Потому что я призывался по третьему разряду — годен. Если бы в Бежецке про это сказал, меня бы списали. А я старший в семье. Я сам пошёл. Призывался по очереди.

— А в Янтае?

— В Янтае у меня всё в день шло. По тройкам ночью никогда не пускали — до этой пятницы. А в эту пятницу Свиридов пустил, и я пошёл подносчиком в тройке у Гладких, и дошёл, потому что Гладких меня в плечо толкал. На третий заход Гладких слёг. И на меня поставили вторым стрелком. А второй стрелок — это уже не подносчик, это глаза. И я в субботу не пошёл, отошёл к санитарной. А Бортов меня нашёл. И сказал: ты от себя бегаешь.

— И Бортов сказал, что в окопчик надо лечь?

— Бортов сказал, что нужно глаза заставить. Что глаза от привычки. Что страх от безделья. И что — рукоятью.

— Зачем?

— Чтобы я не плакал, ваше благородие.

Волков отвёл взгляд от Прохорова.

— Прохоров. Ты в Янтае — собираешься остаться?

Прохоров поднял глаза. Лицо было — от ветра и от слёз — почти сухое.

— Я, ваше благородие, остаюсь.

— Тогда слушай. С завтрашнего числа — ты в санитарной части. Не вторым стрелком. Не подносчиком ночной тройки. Носильщиком. У Курапова. Будешь носить раненых днём. Ночью — у санитарной повозки, дежурным. Свет от палатки до повозки — три шага. Ночные заходы тебе не положены. На стрельбы пойдёшь, как всегда, — днём. Если в день боя у тебя выпадет ночная работа — ты будешь держаться у санитара с фонарём. Никогда — один.

Прохоров слушал.

— Это не наказание. Это работа. Без неё — батальон не работает. У тебя руки длинные, силы есть, спина не сорвана. У Курапова не хватает рук. Понятно?

— Понятно, ваше благородие.

— Бортов — твой соседний унтер. Он тебя в темноте больше не учит. Я с ним поговорю отдельно. И ещё одно. Если ты со мной про твои глаза не скажешь Курапову — всё, что мы решили, не сработает. Курапову расскажешь завтра до полудня. Я с ним поговорю до тебя; он ждёт. Тебе не будет ни наказания, ни смешного. Это медицинский разряд.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Выходи.

Прохоров поднялся. Встал не строевой стойкой, а по-человечески, опустив руки.

— Иди в палатку. Кравченко тебя проводит. Спи. Завтра в восемь — у Курапова.

Кравченко без слова сделал шаг вперёд и пошёл с Прохоровым по полосе.

Аскинадзе подошёл