Мукденский перелом - Арсений Громов

Волков сломал печать, развернул лист.

Лист был один. На нём стояло шесть строк, написанных рукой Заславского.

Капитан.

Сообщаю по поручению господина подполковника. Заявка на 350 аршин полевого провода — принята к рассмотрению по форме семь. Ответ — не позже четырнадцатого.

Расширенный список санитарных потерь — принят к сведению. Замена через интендантскую станцию третьей армии — в работе.

Дополнительных распоряжений по батальону на десятое — нет.

По итогам работы оперативного отдела за период 9–10 апреля — вы получите отдельное извещение десятого, во вторую половину дня, через посыльного.

Поручик Заславский.

Волков прочёл лист дважды.

«Дополнительных распоряжений по батальону на десятое — нет.» — это был, в переводе с языка Якубовича на язык людей, простой и сильный знак: к десятому решение по проверке готово не будет, а если будет — он, Волков, узнает не раньше посыльного.

«Через посыльного» — это было важнее.

В нормальной штабной практике результат проверки доводили либо распорядительной телеграммой, либо приказом по штабу с прохождением через канцелярию батальона. Якубович выбирал ни то, ни другое. Якубович выбирал посыльного — то есть человека, который привозит лист в собственные руки, без копий, без следа в общей канцелярии. Это означало одну из двух вещей. Либо результат не годился для общей канцелярии. Либо результат был такой, который Якубович хотел вручить лично и без свидетелей.

Волков сложил лист в тонкую папку под журналом — на сегодняшний день, до утра.

Огнев у входа держал шинель. Волков отметил это движением головы.

— Тихон Савельич. Сегодня вечером — по обычному. Поздно не сидеть.

— Слушаюсь, ваше благородие.

После того как Огнев ушёл, в палатке стало по-настоящему тихо. Лагерь снаружи ещё гудел — шаги, голоса, лошади у коновязи, удары молотка от учебной полосы, — но эту наружную тишину Волков давно уже воспринимал как одну единую плотную поверхность, по которой ничто не проникало внутрь без его разрешения.

Он достал из тонкой папки лист с шестью строками.

Лист был в его руках уже не раз и не два. Бумага слегка обмякла по сгибу; правый нижний угол загнут — Волков прикасался к нему пальцем, не оставляя следа. Шесть строк смотрели с листа собственным простым взглядом:

тройки.артиллерия с закрытых.связь.сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.бумага.удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Он не стал ничего дописывать. Шестая строка была не про сегодня. Она была про то, что начнётся восемнадцатого. Сегодня была работа, а работа на лист «не для штаба и не для приказа» не выносится — на этот лист выносится то, что в работу не помещается.

Он сложил лист, положил его обратно в тонкую папку, папку — под журнал.

Потом он погасил лампу.

Утро 10 апреля началось, как и предыдущее, до света.

Девятого Аскинадзе пришёл вовремя; десятого — на минуту раньше. На столе уже лежал журнал; на крюке висела шинель Волкова; кипяток в жестяной кружке стоял у ноги.

— По строю — без замечаний.

— Слушаю.

— Часовой ночью отметил один разъезд по западной дороге, около двух часов пополуночи. Не наш. Шёл на восток, к Дашичао. Часовой записал. Пятый за сутки, ваше благородие.

Пятый.

Двое утром, два днём, один ночью. По уставу боевого охранения — разъезд раз в шесть часов; пять за сутки — это не охранение. Это или дополнительная разведка, или проверка готовности, или ускоренный переход тех, кто проверяет, на новый порядок донесения. Все три варианта Волкову не нравились по очереди.

— Аскинадзе.

— Я, ваше благородие.

— Сегодня вечером построение. Восемнадцать часов. Полный состав. С оружием, с патронами, с сапёрным взводом в строю отдельно. Артиллерийское придание — расчёты при орудиях, орудия закрыты.

— Восемнадцать часов. Слушаюсь.

— Калачёва — ко мне в восемь.

— Слушаюсь.

— И ещё. Сегодня — если пакет от подполковника придёт — пакет принимать через вас, не через Огнева. С распиской.

— Через меня. Слушаюсь.

В половине восьмого утра в палатку Волкова постучал — постучал, что было редкостью, потому что в палатке стучать было не во что, — фельдфебель.

Не Калачёв. Другой — широкоплечий, тяжёлый, с лицом, на котором война уже оставила одну тонкую вертикальную складку у правой брови. На правой стороне груди у него была колодка с двумя крестами, и одну из них Волков узнал бы, наверное, и в тёмной комнате.

— Ваше благородие. Старший унтер-офицер Кравченко Степан Игнатьевич. По прибытии в распоряжение батальона — с восьмого числа.

— С восьмого.

— Так точно. С восьмого. Вечером доложился поручику Аскинадзе. Поручик восьмого вечером был ещё в рабочем порядке, я не стал докладываться выше до утра.

— Правильно.

Волков посмотрел на него.

Кравченко он помнил. Кравченко был фельдфебель пятой роты на форту № 3, и Кравченко был один из тех, кто сидел в общем вагоне эшелона на выходе из Артура — в феврале, по той ещё, артурской, ниточке. Кравченко пережил декабрь на форту № 3, пережил выход, пережил Харбин и пришёл сюда — на Янтай, в чужую часть, на новое место.

В Артуре он называл Волкова «Дмитрий Алексеевич» при близких, «ваше благородие» при чужих. Здесь — при чужих, потому что батальон Волкову был чужой.

— Степан Игнатьевич.

— Я, ваше благородие.

— Какова роль?

— Назначен из приёмного по штабу второй стрелковой дивизии в распоряжение батальона. Без определения — куда. Бумага у меня вот.

Он подал листок — короткий, штабной, без украшений, со штампом приёмного. Волков прочитал.

— Пойдёте к Калачёву. По строю — пока без определения. С завтрашнего дня — старший унтер-офицер четвёртой роты. У меня в четвёртой — фельдфебель Кочнев, человек тяжёлый, но честный. С ним — сработаетесь.

— Сработаемся, ваше благородие.

Кравченко на секунду отметил движением головы — не кивком, отметил — и добавил, тихо, чтобы за палаткой не было слышно:

— Дмитрий Алексеевич. Я знал, что вы здесь. Я не у первого попавшегося адъютанта по штабу спрашивал. Я ехал сюда.

— Ехал сюда — и доехал. Это и есть служба.

— Так точно.

— До построения.

— До построения.

Кравченко вышел. Волков закрыл за ним полотняный полог и постоял у входа секунду.

Артур шёл за ним, как тень, по этим Янтайским дорогам. Кравченко был артурский. Свиридов был артурский.