Мукденский перелом - Арсений Громов

Огнев был артурский. Аскинадзе — нет, но Аскинадзе был свой по работе. Ржевский — отдельным счётом, но и он был связан с этими шинелями памятью на год. Это не была случайность. Это была вода, текущая в одну сторону: артурские собирались туда, где был кто-то из своих.

И — это была одна из причин, по которым Волков знал заранее: восемнадцатого ляжет половина их.

В одиннадцать утра Волков вышел на учебную полосу и провёл около часа со Свиридовым и его сапёрами, проверяя четвёртый заход. Заход шёл хорошо — как и надо. В половине первого Свиридов выпрямился у последнего кола и сказал, не поднимая глаз:

— К субботе будет, ваше благородие. Если не подведёт провод. А вечером — провод и не нужен. Я работаю с тем, что есть.

— Хорошо.

К двум часам пополудни Волков был на батарее у Ржевского. Артиллерийское придание было в порядке: четыре трёхдюймовки, две горные, четыре дворика — вчера достроенные, погреба пока в работе, завтра должны быть готовы наполовину. Связь — двести аршин провода, тот же, что и неделю назад. Триста пятьдесят — обещаны к пятнадцатому, по форме семь.

— Если придёт раньше четырнадцатого — я узнаю первым, как обещал, — сказал Ржевский.

— Знаю.

— А если не придёт.

— Если не придёт — будем работать с двумя сотнями. Связи будет меньше, чем хотелось. Но то, что у нас есть, мы используем хорошо.

Ржевский посмотрел на него — не проверяя, а отмечая.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.

— У меня сегодня странное чувство по штабу. По этим разъездам. Если я скажу, что таких разъездов у нас по западной дороге не было ни разу за две недели — а сегодня уже пять — это будет отдельная мерка?

— Это будет та же мерка, Фёдор Семёнович. Только сказанная другим человеком.

Ржевский усмехнулся коротко, без насмешки — артиллерийской усмешкой, которой он уже один раз в апреле улыбался, под навесом наблюдательного пункта, когда речь шла о том, чтобы прикрыть нововведения бумагой.

— Тогда вечером я в строю.

— В строю.

В пять часов вечера лагерь начал собираться к построению.

Волков прошёл с Аскинадзе по третьему ряду палаток, проверил линию роты Ткачёва, заглянул на перевязочный пункт — Курапов уже выставил санитарную повозку у выхода, как полагалось при общем построении, — обошёл правое крыло артпозиции и вернулся к плацу. Аскинадзе шёл слева, на полшага позади, и докладывал короткими прямыми штрихами, как доложил бы Калачёв.

К без четверти шесть лагерь стоял.

Шесть рот в строю. Пулемётная команда — отдельно, у правого фланга, восемь «Максимов» закрыты чехлами, расчёты в строю по своим орудиям. Артиллерийское придание — на батарее, расчёты у орудий, орудия закрыты, как было приказано. Сапёрный взвод Свиридова — отдельным малым строем у левого фланга, шинели застёгнуты не по параду, а по работе. Перевязочный пункт — две санитарные повозки на правом крыле, фельдшер Курапов рядом.

Шестьсот двенадцать человек. Восемнадцать офицеров. Один батальон.

Волков встал перед строем без слова.

В этот самый момент, без видимой причины, под левой ключицей под медной иконкой Николая Чудотворца проступило тёплое — не как жар, не как боль, а как тёплая ровная нота, новая, не повторяющая ни вечера двадцать восьмого марта, ни вечера третьего апреля. Это было третье. Третья нота.

Волков отметил её — отдельным внутренним движением, без выражения наружу — и не удержал.

— Господа.

Он сделал шаг вперёд.

— С сегодняшнего числа батальон считается готовым к выходу из учебного режима по первой готовности.

Тишина в строю не дрогнула. Тишина в строю весной 1905 года в Янтае не дрогнула — это была тишина людей, которые уже знали, что значит «по первой готовности», даже те из них, кто слышал эту фразу впервые.

— До распоряжения штаба — продолжаем учебный режим. Каждый день, каждый час. Без послаблений. Без расхолаживания. Артурские — не показывать молодым своей бывалости. Молодые — не торопиться. Все вопросы — до построения, не во время.

Он помолчал секунду, и в этой секунде было больше слов, чем в десяти речах подряд.

— И последнее.

Он посмотрел в строй. В третьем ряду четвёртой роты он увидел крепкие плечи Кравченко — не в форме нового унтера, а в шинели с двумя крестами. Дальше, в пятом ряду — узкое лицо Долгушина: рядовой смотрел перед собой, как смотрят те, кому неудобно стоять впервые в большом строю и кто не хочет показать неудобства.

— Я знаю, что вы знаете, что батальон готовят к работе. Я не буду делать вид, что это не так. Я не буду делать вид, что в эти дни в штабе не идут разговоры о тех числах, которые нас касаются. И я не буду давать обещаний по числам.

Он сделал ещё шаг к строю.

— То, что у вас есть на день работы — это вы, ваши унтеры, ваши офицеры, ваши орудия, ваш провод, ваши заходы, ваша рогожка с подносчиком, и ваша бумага. Всё, что мы вынесли из учебного режима — мы вынесли всем составом. И всем составом будем делать то, что нам прикажут. Так, как мы умеем.

Он остановился. И, после паузы, проговорил — короче, чем все предыдущие фразы:

— Спасибо, господа.

Строй ответил тем коротким единым движением, которое в русских уставах обозначается формулой «строй принял», и в котором нет ни выражения, ни вопроса, ни одобрения — только один общий мускул.

Когда строй был распущен и роты разошлись по своим частям лагеря, Волков ещё постоял на плацу с Аскинадзе. На западе небо было розовое; к шлагбауму подходила вечерняя смена; на учебной полосе кто-то — ещё не Свиридов — прибивал колом последний ряд.

Третья нота под левой ключицей всё ещё держалась — ровная, тёплая, без боли. Это была нота поля. Не штаба. На совещании у Куропаткина нота не приходила; в кабинете подполковника — не приходила; в зале совещаний — не приходила. Она пришла здесь, на плацу, перед строем людей, которые были его батальон.

Это была разница, которую Волков отмечал без слов: его иконка отзывалась на батальон, а не на штаб.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да, Аскинадзе.

— Я за всю войну стоял в шести строях. Я знаю, какой строй стоит долго, а какой — недолго. Этот будет стоять.

— Будем смотреть.

— Будем смотреть.

В четверть одиннадцатого вечера у шлагбаума остановилась лошадь.