Мукденский перелом - Арсений Громов

Часовой окликнул, всадник назвался — посыльный оперативного отдела штаба Маньчжурских армий, в собственные руки капитану Волкову, по распоряжению господина подполковника Якубовича.

Огнев привёл его к палатке.

Волков встретил посыльного у входа. Посыльный был молод — лет двадцати, в тяжёлом штабном плаще, с кожаной сумкой через плечо. Он откинул сумку, достал пакет, передал из рук в руки. Лицо у него под фуражкой было спокойное — такое, какое бывает у людей, не любопытствующих о содержании того, что они везут.

— Ваше благородие. От господина подполковника.

— Расписка — у меня в палатке. Зайдите.

Они вошли. Аскинадзе уже был у стола — поднялся с раскладного стула, отдал честь посыльному, протянул лист расписки.

Расписка была подписана. Посыльный вышел.

Аскинадзе встал у входа.

Пакет был тонкий. Печатей — две: одна оперативного отдела, другая — личная Якубовича, тонким воском, без украшений. Подпись на лицевой стороне — рукой Якубовича. Не Заславского. Самого.

Волков сломал обе печати. Развернул лист.

Лист был один.

Капитан.

По итогам работы оперативного отдела за период 9–10 апреля 1905 г. ст. ст., доложенным сегодня командующему в восемнадцать ноль-ноль, сообщаю.

Сведения, представленные вами на оперативном совещании 8 апреля, в части перемещений противника на правом крыле — частично подтверждаются. По донесениям казачьих разъездов 9–10 апреля у Дашичао и у Сыфантай зафиксировано усиление японских частей сверх ранее представленного. По телеграфным перехватам — без однозначных подтверждений. По агентурному каналу — одно совпадение, одно противоречие.

С учётом выявленных обстоятельств командующим принято решение о корректировке замысла.

Демонстрационные действия на правом крыле — сохраняются, в сокращённом объёме. Главный удар — переносится в центральном направлении. Сроки готовности — 17 апреля, без изменений. Исходное положение для частей правого крыла — без изменений.

Ваш батальон — в составе сил центрального направления. Конкретное место и роль — определяются отдельным распоряжением, подлежащим вручению не позднее тринадцатого числа.

До получения отдельного распоряжения — продолжать учебный режим.

Якубович.

Волков прочёл лист один раз. Потом — второй.

В палатке было совершенно тихо. Аскинадзе у входа стоял прямо, как стоял Калачёв над журналом, как стоял Свиридов над колом проволоки, как стоял Кравченко перед ним утром. Тихо стоял.

— Поручик.

— Я, ваше благородие.

— Завтра утром — Ржевский. К шести тридцати. Калачёв — к семи. Курапов — к восьми. Свиридов — к девяти. Дебогорий — после Свиридова, в десять.

— Записываю.

— Со всеми — каждому отдельно — то, что есть.

— То, что есть.

— И ещё. Если завтра в течение дня в лагере появятся посторонние офицеры — встречайте их сами. Без меня. Этого я уже говорил. Сегодня — повторил.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Аскинадзе вышел.

Волков остался у стола один.

Он перечитал лист в третий раз. Главные слова в нём были не «частично подтверждаются» и не «корректировка замысла». Главные слова в нём были «в составе сил центрального направления».

В переводе с языка штаба на язык людей это означало одно: то, чего он, Волков, в поезде восьмого числа отметил про себя как «не один — двойной замах разом по обоим направлениям», теперь становилось приказом. На правом крыле останется демонстрация — меньшим объёмом, чем планировал Каульбарс; но и удар в центре — будет, и батальон Волкова в этом ударе.

Каульбарс — не дурак, как сказал подполковник в кабинете «без бумаг». Каульбарс, услышав о смягчении на правом крыле, не стал отказываться от наступления — он его перенёс в центр и оставил на правом крыле демонстрацию. Куропаткин — не Стессель, как сказал Кондратенко в купе двадцать восьмого марта — Куропаткин это утвердил, потому что иначе он отступился бы от собственного замысла, а отступаться от замысла Куропаткин в этой войне разучился.

Волков стоял у стола, и третья нота под левой ключицей всё ещё не отпускала.

Половина батальона.

Эту мысль он не произнёс — ни вслух, ни в записи. Он выдвинул из-под журнала тонкую папку, открыл её и вынул лист с шестью строками.

Шестую строку он перечитал дважды.

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

Потом он посмотрел в самый низ листа. Под последней приписной строкой — «всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего» — оставалось чистое место.

Он его не тронул.

Седьмой строки сегодня не было. Седьмая строка не пишется в день, когда лист только что подтвердился. Седьмая строка пишется в день, когда лист уже будет лежать в папке памятью.

Он вложил лист обратно, закрыл папку, положил под журнал.

Огнев у входа держал шинель, как держал её и вчера, и третьего дня, и в любой другой день этого месяца. Он не задавал ничего: не своё дело — задавать.

— Тихон Савельич.

— Я, ваше благородие.

— Пакет привезли. Распоряжение получено. Завтра — обычный распорядок. С утра — Ржевский.

— Будет, ваше благородие.

— И ещё. Когда завтра придёт посыльный — а он придёт, не сегодня, так на этой неделе, — встречайте его через поручика. Без моего непосредственного участия. Я буду на учебной полосе или на батарее.

— На учебной полосе или на батарее. Слушаюсь.

— И ещё.

Огнев поднял глаза.

— Капитан получил приказ, — сказал Волков тихо, не Огневу — никому, в стену палатки, как Огнев умел. — Капитан остаётся.

Огнев расправил один ус.

— Ну, с утра, — сказал он, — и поработаем-с.

Он повесил шинель Волкова на крюк рядом со своей и вышел.

У штабной палатки в Янтае горел фонарь. На западной дороге было тихо. На учебной полосе — тоже тихо. Лагерь готовился спать.

Волков погасил лампу.

В темноте, под левой ключицей, третья нота — ровная, тёплая, без боли — всё ещё держалась. Он лёг на раскладную койку в шинели, как ложился обычно, и слушал её, не пытаясь успокоить. Это была нота не вечера. Это была нота поля. Поле начнётся восемнадцатого. Ещё было восемь дней.

Глава 5

БАТАЛЬОН

В понедельник одиннадцатого апреля светало в шестом часу.

Волков стоял у штабной палатки и слушал, как лагерь просыпается. На коновязи кричали тамбовским говорком на лошадь — на третий номер, который не желал брать овса. На плацу старший унтер Зябликов выводил первую роту по три. Дым кухонь стоял низко, прижатый восточным ветром.

Кружка в его руке была горячая, но не обжигающая. Огнев довёл кипяток до полезной меры — это он