Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён

Каноко подняла взгляд и испуганно огляделась. Могла бы – отпрыгнула бы на пару метров назад. Болтать с Хинатой оказалось удивительно легко: она сама не замечала, как делала вещи, о которых даже подумать было страшно. Она ведь целый день провела в Токио: гуляла с парнем, сидела в библиотеке. Если бы кто-то сказал Каноко еще неделю назад, что такое возможно, она б не поверила.

Сейчас же, оставшись один на один с городом, она не могла представить, что сумеет выбраться. Ладно, дорогу до метро она запомнила. Оттуда до Синдзюку всего две станции, но для этого надо было еще сесть в поезд. А Каноко мелкими неровными шажками доковыляла лишь до лавочки в переходе к платформе. Там и села, вытянув ноги и постаравшись слиться с окружающей средой. К счастью, окружающие достаточно спешили по своим делам, чтобы не обращать на нее внимания.

«Как бесконечный уровень в платформере. Хочется уже наконец дойти до замка и сохраниться».

На входе в метро добродушный офицер спросил:

– Вам нужна помощь?

– Не беспокойтесь, все хорошо: у меня разболелась нога, и мне нужно отдохнуть.

Зря она тогда отказалась. Может, он придумал бы, как отправить ее на Синдзюку. Каноко чуть не расхохоталась от собственной глупости. Чем она сейчас поможет в борьбе с драконом? Чем она, едва способная пройти пару сотен метров, вообще могла помочь Казуо?

– …девушка!

– Вот именно, – хрупкая дама в строгом костюме смотрела свысока, – что это девушка. Какой пример такое поведение подает нашей молодежи, девушкам в первую очередь? Когда я ехала сюда, то видела, как школьницы массово скупают розовые парики. Какие из них потом вырастут японские жены и матери?

Мужчина напротив покачал головой. Все в студии посмотрели на него, и Каноко, уставившаяся в телевизор у входа в магазинчик ширпотреба, – тоже.

– Мы привыкли, что выделяться – это отклонение, нечто нежелательное. Но она, эта девочка, Босохиме, – подросток. Для них свойственно желание быть не такими, как все.

Каноко покачала головой. Да не хотела она выделяться. И не выделяться она не хотела. Признаться честно, ей вообще всегда было сложно ответить на вопрос, чего она хотела. Тем более в будущем. То представлялось огромной черной дырой, в которую сваливается все подряд: мечты, желания, свободное время, друзья. Однажды в нее должна была свалиться и сама Каноко. И что тогда?

Тлен и сплошная чернота.

Будущего просто не существовало. Каноко, сколько ни старалась, никак не могла себе вообразить, что ее ждет через пять, десять лет. Где она будет? Какой? Как там говорила эта женщина? «Японские жены и матери»? Представить себя с поварешкой в руке казалось смерти подобным. Не ее, Каноко, смерти, а тех, кто будет есть шедевры ее кулинарного искусства.

К роли «выделяющегося подростка» тоже оставались вопросики. Выделяющиеся подростки были замечательными: розовые волосы шли, платья в рюшах и гитары смотрелись уместно. Но что с ними случалось, когда они вырастали?

«Мама превратилась из второго в первого. – Каноко все еще с удивлением вспоминала найденную в альбоме фотографию. – Это, наверно, какая-то скучная фея. Приходит в твой двадцать первый день рождения, бьет по голове лазерной указкой, вручает в подарок ланчбокс и говорит: „Теперь ты будешь всю жизнь ездить куда-то, печатать там бумаги, а потом возвращаться обратно“. А потом уходит со зловещим хохотом».

– А вам бы розовый парик пошел, – усмехнулся из-за прилавка парень, продавец в магазине с телевизором, обратившись к Каноко.

«Плохо продавать умеешь», – она хотела отказаться, но вместо этого все же встала и поковыляла к нему.

По телевизору продолжали спорить о том, насколько Босохиме – зло: совсем-совсем или можно терпеть? Но все равно в магазине было тише, чем в переходе метро. Каноко наконец выдохнула. Даже нога стала болеть чуточку меньше.

– У меня разные есть. Хотите кудрявый? – не унимался парень.

Он был всего на пару лет старше Каноко, и желание спросить, каким образом он оказался ночным продавцом в магазине в метро, казалось нестерпимым.

«Это невежливо», – повторяла себе хорошая девочка Каноко. Но от того, чтобы померить пару париков, удержаться все же не смогла. Те были качественнее ее собственного – или, по крайней мере, приятнее на ощупь.

– Вот этот, – продавец ткнул пальцем в самый длинный. Каноко согласно кивнула.

– Сколько с меня?

– Со скидкой шесть тысяч йен.

К счастью, денег хватило.

– А откуда скидка? – Каноко надела парик и посмотрела в зеркало – он действительно ей очень шел. Даже без шлема.

– Вы на настоящую Босохиме похожи.

Каноко чуть не закашлялась, а потом все же выдала:

– Не похожа. Босохиме – смелая, защитила парня от дракона.

– Похожи-похожи. – Парень улыбался слишком заразительно.

«Ну, раз похожа…» – Раскланявшись, Каноко вышла из магазина и побежала к платформе: подходил поезд до Синдзюку. Силы появились из ниоткуда. «Как костюмы в видеоиграх. Надел один – и ты умеешь плавать, другой – и можешь летать».

Парик явно не убирал боль и не лечил ноги. Добавлял уверенности? Может быть. Как каблуки – надела, и ты уже чуть-чуть королева.

Лишь замерев в вагоне, Каноко поняла, что нога действительно прошла. Иступляющая боль исчезла, и она спокойно могла стоять. Даже путь от станции метро до «Королевы вкусностей» дался легко, хотя она отчаянно плутала и несколько раз перепутала дорогу.

Окна в кафе не горели. Видно было, что посетители, даже самые буйные и неугомонные, давно разошлись. Лишь тяжелый запах перегара по-прежнему стоял в проулке. Каноко ошиблась? Ей надо было не на Синдзюку? Отсюда, из узкого прохода между домами, небо не было видно совсем, сколько ни старайся. И разглядеть, был ли где-то там земляной дракон или давно сплыл, не получалось. Неужели все зря?

Каноко обошла переулок еще раз. В углу, аккуратно припрятанный за старыми досками так, что сразу и не заметишь, стоял мотоцикл: слишком знакомый. Именно на нем она вчера рассекала полночи.

«Харухи здесь? Но он ведь не умеет… Одолжил мотоцикл лучшему другу?»

Значит, по крайней мере один из них все еще оставался в «Королеве вкусностей». Каноко дернула входную дверь, и та, заскрипев, открылась. Из кухни пробивался тусклый свет. Ночью здесь было еще хуже, чем днем. Каждый шаг казался в пустоте зала оглушающе громким. Пол, покрытый липкой грязью, чавкал под ногами, а стены, поеденные пятнами плесени и жира, казались живыми в этом тусклом свете: причудливые тени плясали на них, как на шабаше.

От кислого духа тухлятины в носу свербело, и Каноко чихнула, едва успев прикрыть рот ладонью.