Патент на выживание - Леонид Иеронимов

Каждый фургон становился вдоль левой стены огромного открытого двора, где возницы распрягали ящеров и уводили куда-то дальше. Двор не был чем-то вымощен, уже привычный белый песок лежал по всей территории. По краям двора были устроены навесы, а впереди стояло двухэтажное здание, имеющее снизу колоннаду из высоких четырёхметровых столбов, поддерживающих второй этаж. Я спрыгнул наземь, с любопытством оглядываясь, и вдруг замер.

В тени навеса лежала, тяжело дыша, крупная белая собака с тяжёлой мордой.

— Шаабаака! — сказал я. — Ах ты ж моя собаченька! Не ящер какой, не жаба матюкливая, не чудо-юдо страхожопое, а просто шабака-шалабака! Ты моя прелесть!

Пёс с безмерным удивлением уставился на меня и втянул язык, а я подошёл и погладил его по голове, почесал за ухом, приговаривая какие-то глупости.

— Ах ты ж милое моё млекопитающее! Морда ты жирная! А глаза-то какие умные!

Пёс слушал меня, постепенно закатывая карие глаза, и наконец рухнул на бок, задрав крупные длинные лапы. У меня навернулись слёзы.

— Ах ты ж рожа пушистая! Пузо тебе почесать, морда твоя бесстыжая! Сейчас мы тебя почешем…

Я гладил пса по пятнистому пузу и радовался, как ребёнок. Ещё один привет из родного мира. Пёс дрыгал лапами и хватал пастью руки, не больно прикусывая, а я в гладил его по шершавым подушечкам. За спиной скрипнул песок. Я обернулся. Синдар и полосатик стояли за мной с вытаращенными глазами. Не прекращая поглаживать псину, я посмотрел на них.

— Ну чего? Я собаку здесь первый раз вижу! Будто дома побывал! А то всё ящеры да жабы с крабами. И поговорить не с кем…

Синдар переглянулся с хозяином постоялого двора. Пёс замер с поднятыми лапами, держа мою руку в пасти, и посмотрел на них. Тяжёлые брылья свалились вниз, обнажая крупные белые зубы.

Синдар сказал:

— Кан ва Олег. Эне рата гозгал син маарэ. Эне сса вааранг.

— Вааранг? — удивлённо переспросил лысый.

— Ма даханзар эне тас медевартан. Банкай ва годза хирек гуюр. Ма ннэ витари батар. Лодистури вунда-наахи…

Синдар помолчал. А лысый протянул мне руку и сказал:

— Маадари толдаза дэй, Олег. Викран ма.

Я осторожно вытащил руку из пасти пса, вытер её об одежду и пожал руку лысому.

— Маадари толдаза дэй, Викран. Ма — Олег. Приятно познакомиться. Это… Извини, что пса твоего потискал без разрешения. Обрадовался очень. Хороший мальчик.

Хороший мальчик перевернулся на песке и взглянул на хозяина. Викран посмотрел на него и громко расхохотался.

— Банкай, э, накас ва дорза мендар? Игэль ладави Олег? Мангари каста ва эээ, Банкай, лукана хотуур эленга?

Пёс сконфуженно прикрыл морду лапами и вильнул коротким хвостом. Я огляделся. Парни из каравана весело переговаривались, поварята с восторгом уставились на меня и улыбались во все тридцать два зуба. Викран махнул нам рукой.

— Синдар, Олег, ванда каран.

Видимо, только что я совершил что-то необычное и удостоился приглашения хозяина постоялого двора. Пройдя через сумрачную колоннаду, я увидел внутри горящую печь округлой формы. Помещение было совершенно открыто спереди и имело только заднюю стенку. Среди колонн стояли низенькие столики и лежали подушки. Возле печи возилась женщина в странном одеянии с синим тюрбаном на голове. Не понять, молодая или старая, она стояла спиной к нам и что-то загружала внутрь жерла печи. Викран поманил нас к лестнице на второй этаж.

— Талва, коменан дахис-вар кане тан! — крикнул Викран.

Женщина, не оборачиваясь, кивнула:

— Ала, Викран! Эме лас калари.

Мы поднялись на второй этаж и свернули налево. У окна стоял резной деревянный столик, рядом лежали несколько продолговатых красно-жёлтых подушек. Мы уселись у стола. Я подкатил себе пару и облокотился на них. Викран и Синдар тихо переговаривались и посмеивались. Я уловил своё имя. Поняв, что обращались не ко мне, уставился во двор. На окнах висели длинные прозрачные занавески, и веяло прохладой. Стекол в рамах не было.

Интересно. На улице жара, а здесь дует прохладный ветерок. Я встал и подошёл к окну. Высунул руку наружу. Жарко. Засунул обратно. Это как вообще? Опустив голову, я пригляделся к подоконнику. По углам его были установлены странные камни. С виду — обычные белые булыжники, которым кто-то придал каплевидную форму. Я потрогал один из них. Ничего необычного. Сам камень был тёплым, но возле него воздух будто закручивался и выпускал маленький вихрь, который ещё и нёс в себе влагу. Интересно. Я снова прикоснулся к нему пальцем. Викран прервал разговор и с любопытством взглянул на меня. Чёрт побери, как это работает⁈ Я обернулся к хозяину таверны и жестом спросил разрешения осмотреть камень. Тот махнул рукой. Я поднял непонятную штуку и приблизил к глазам. Развернул к себе острым концом и почувствовал сухое тепло. Округлым — влажная прохлада. Перевернул. По периметру плоской обратной поверхности странного кондиционера шла цепочка символов, сплетаясь в витую полосу. Рисунок был довольно сложным. Я прикоснулся к символам пальцем и получил ощутимый укол. Снова осторожно дотронулся. Щёлкнуло, и запахло озоном. Точно — электричество! Но как? Я положил камень обратно и задумчиво уселся на подушки.

На лестнице послышались шаги, и на столик поставили поднос со знакомым чайником и тремя серебряными стаканчиками. На подносе лежали какие-то сухие комочки и стопочка печенюшек на блюдце. Я поднял голову, чтоб поблагодарить, и с трудом сдержал удивлённое восклицание.

— Сс… Спасибо, — с трудом выдавил я и опустил голову.

Не, я всего ожидал от местной моды, но к этому оказался не готов. Были предположения, что вестарийки носят паранджу или никаб, может, шаровары и вуаль на лицах, — как-то подспудно восточный колорит и пески настраивали на это… Но местная женская мода сумела ударить ногой под дых. На молодой женщине был синий тюрбан, полностью скрывающий волосы, длинная бело-голубая юбка с вышивкой, слегка не доходящая до пола, и что-то вроде просторной рубахи из тонкой ткани, перехваченной на поясе широкой расшитой золотом лентой, со свободными рукавами, не доходящими до запястий. На руках её висели несколько тонких браслетов из серебра и меди с камнями. Брови были густые, тонкие и чёрные, лицо чем-то выбелено, губы алели кармином. На ушах местной красотки покачивались серебряные монеты, из таких же монет состояло тяжёлое ожерелье, а под всем этим задорно покачивалась шикарная грудь. В смысле — полностью обнажённая, тоже покрытая пудрой, с острыми сосками, заботливо обведёнными той же краской, что и губы.

Я почувствовал, что краснею, и поглядел в окно.