Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Да, не все батальоны были вымуштрованы безупречно, но ветераны элитных полков могли давать до четырех выстрелов в минуту — убийственная скорострельность, которой безмерно гордились седые полковники, ведущие сейчас своих солдат прямо в пасть смерти.

Свинцовая тяжесть повисла над полем. Дистанция сократилась ровно до трехсот шагов. Австрийские пехотные линии, сверкая лесом примкнутых штыков, остановились как вкопанные. Логично было ожидать, что именно в эту секунду турки откроют ураганный огонь из своих тяжелых орудий. Но над полем висела жуткая, неестественная тишина.

Всё указывало на то, что турецкие военачальники намеренно просаживают центр своей позиции, заманивая противника в глубину. А их многочисленная конница, застывшая в отдалении, стояла именно по центру, словно сжатая пружина в резерве.

Гвидо фон Штаренберг криво усмехнулся: он считал, что его полководческий опыт с легкостью разгадал примитивную тактику турок. И он собрался пройти по краю, показать врагу, что идет в западню, но после быстро переиграть ударом справа.

Старый военачальник любил на досуге изучать истории войн прошлого. Чтобы ему почитали перед сном или сразу после обеда. Что-то очень похожее провернул когда-то карфагенский гений Ганнибал при Каннах. Но на этот классический маневр, условно называемый «каннским мешком», австрийский фельдмаршал заранее заготовил надежное противоядие.

Причем это противоядие идеально ложилось в ту секретную канву, которую предписывал ему действовать монарх. Поскольку сокрушительного разгрома неприятеля совершать было категорически нельзя, Штаренбергу попросту не требовалось гнать свои линии далеко вперед по центру. Он не собирался входить в этот смертоносный колодец, не давая туркам ни единого шанса совершить фланговые обхваты и взять в клещи основную часть австрийских войск.

Буквально пять томительных минут австрийские полки простояли без движения, ожидая развязки. И ровно в то мгновение, когда офицеры взмахнули шпагами, отдавая приказ барабанщикам вновь бить «атаку»…

Турецкие позиции внезапно полыхнули огнем и густо заволоклись сизым пороховым дымом. Лишь спустя пару ударов сердца до слуха австрийцев докатились тяжелые раскаты слитного ружейного залпа.

— Что вообще происходит? Они глупы настолько, что открыли огонь с трехсот шагов⁈ — нервно усмехнулся фельдмаршал, оборачиваясь к своей свите.

Но в этой усмешке скользил холодный, липкий испуг. Конечно, турецкая военная мысль традиционно запаздывала и катастрофически отставала от европейской школы. Однако в последнее время, особенно в преддверии неминуемой войны с Россией, французское военное командование оказало серьезную помощь своим османским союзникам.

В Европе уже отмечали: пусть турки пока и не встали вровень с передовыми армиями по идеальной выучке пехотных линий, но эти соединения у них, по крайней мере, уже существуют. И вооружены они новейшими французскими карабинами. Эти ружья было куда легче заряжать, и весили они несравнимо меньше, чем массивные, архаичные турецкие карамультуки, еще недавно составлявшие основу огневой мощи султанской армии.

Сквозь стекла зрительной трубы Штаренберг с ледяным удивлением отметил еще одну деталь: среди вражеских шеренг мелькали фигуры офицеров, которые, хоть и носили турецкие мундиры, держались и отдавали команды на поле боя слишком уж по-европейски.

Фельдмаршал не сразу перевел тяжелый взгляд обратно на свою пехоту, которая продолжала выдвигаться к туркам. Расстояние составляло триста шагов — чуть меньше там, где передовые полки успели преодолеть еще полсотни метров.

И тут Штаренберг с ужасом увидел, как в монолитном, безупречном австрийском строю прямо на глазах начинают зиять кровавые бреши. Турки, находясь на дистанции, немыслимой для эффективного огня, еще до того, как австрийцы подошли на расстояние своего залпа, безжалостно выбивали десятки и сотни солдат.

— Ну что вы молчите⁈ Я спрашиваю вас, что происходит⁈ — срываясь на крик, рычал Штаренберг. — Вы стали бесполезными, если не в состоянии ответить мне на простой вопрос!

Его офицеры хранили гробовое молчание, внутренне кипя от возмущения, что их обвиняют в профнепригодности. Какой же это «простой вопрос», если они сами, парализованные шоком, не могли до конца осознать происходящее? Как, каким образом турецкие ружья способны с такой поразительной, демонической точностью поражать австрийских солдат на таком огромном расстоянии, где в Европе не смели и помыслить не то что о прицельной, но даже о залповой стрельбе⁈

Приказа отступать не было. Обреченная австрийская пехотная линия, смыкая ряды над телами убитых товарищей, упрямо продолжала идти вперед, прямо в пороховой ад. Они катастрофически теряли солдат, но самое страшное — невидимые турецкие стрелки хладнокровно, словно в тире, выцеливали в первую очередь именно австрийских офицеров, обезглавливая полки прямо на марше.

— Это русские штуцера… — побелев, произнес молодой ротмистр, командир посыльных при командующем.

Он уж точно не имел никакого права подавать голос и говорить что-либо вперед убеленных сединами генералов.

— Русские нас предали, я же об этом предупреждал! — тут же, цепляясь за эту мысль как за соломинку, взвился один из старших офицеров.

— Вы сами мне докладывали о том, что у русских не все гладко получалось в Крыму, и что те сражения были весьма переменчивы. Немало побед в них одерживали турки, так что они вполне могли захватить на поле боя много русского оружия! — голос Штаренберга лязгнул металлом. — Ну не могли же русские так открыто отдавать оружие своим же врагам?

Старый фельдмаршал уже не обращал внимания на то, как к его словам отнесутся штабные. Он говорил предельно жестко и решительно — именно с таким ледяным выражением лица и при подобном настроении обычно отдаются короткие приказы об аресте или немедленной казни.

Офицеры подавленно молчали. Все они в эту секунду с ужасом осознавали свою фатальную ошибку: их хваленая военная аналитика по отношению к Османской империи потерпела абсолютный, сокрушительный крах. А ведь еще недавно за эти самоуверенные, заумные доклады в главном квартирмейстерстве Священной Римской империи выдавали немалые премии, а кто-то даже получил за это целое поместье.

Но в этих малодушных душевных терзаниях и попытках замолчать одну ошибку, они прямо сейчас совершали другую, куда более страшную. Пока при командующем шли пустые препирательства, две австрийские линии продолжали свое обреченное движение. Более того, вторая волна атаки, повинуясь ритму барабанов, тоже начала выдвигаться согласно первоначальному плану — ибо спасительных приказов остановиться так и не поступило.

Дальнобойные пули — тяжелые, конусные, с расширяющейся свинцовой юбкой — настолько быстро и беспощадно выкашивали австрийские шеренги, что происходящее напоминало хладнокровный расстрел. Словно пехоту вывели против невидимой стрелковой линии, лишив всякой возможности ответить на залпы противника.

Очередные сто пятьдесят шагов дались австрийцам такой большой кровью, что когда уцелевшие офицеры на передовой приняли отчаянное решение