Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

тысяч со всей Средней Азии — сумма колоссальная, важнейший аргумент для устойчивости нашего бюджета, но я бы пожертвовал ею ради тишины. Пожертвовал бы, если бы не знал темперамента и характера Востока.

Как говорил персонаж одного из советских фильмов: «Восток — дело хитрое». Тут нужно учитывать многое, чтобы выстраивать нужную линию. Они не оценят милости. Любую уступку там трактуют исключительно как слабость. Оставленные деньги местные элиты вряд ли пустят на внутреннее развитие. Само понятие мануфактур и товарного производства в этом регионе отсутствует как класс. Нам самим придется силой насаждать там промышленность, если мы намерены и дальше продолжать нашу экономическую экспансию на Восток.

К слову, немалая часть этой изъятой степной дани шла не в пустые закрома, а ковалась в оружие иного рода. При Академии Наук полным ходом шло формирование Восточного и Южного бюро. Их незримые щупальца, опираясь на звонкую монету, должны были проникнуть в Иран, прощупать сказочную Индию и даже дотянуться до темного сердца Африки.

Изначально звучали робкие голоса о необходимости создания еще и Западного бюро, но эту идею я отсек на корню. Запад нам понятен. Мы знаем европейцев не понаслышке; их культура, как и их вероломные намерения, отчаяние и алчность — давно прочитанная книга, не требующая дополнительных трат на перевод.

И это все люди, которых учили специально. Вернее начали только учить, с привлечением и восточных мудрецов, которых только можно было рекрутировать на такие нужды. Это и поиск информации, в том числе и в Европе. Все денег стоит. Даже и напоить и разговорить какого моряка в Амстердаме, который вернулся с долгого плавания, например, на Индонезийские острова.

Мысли оборвались, когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись.

Я шагнул в прохладный полумрак зала заседаний Государственного совета. Но из этого Совета тут буду только я, ну еще и патриарх, которого приглашают на заседания, если рассматриваются вопросы религии, ну и частично образования и экономики монастырских земель.

Сегодня на мне был новый, баснословно дорогой мундир генералиссимуса. Тяжелое сукно, расшитое золотом и серебром, давило на плечи, а крупные бриллианты, вправленные в пуговицы, ловили свет свечей, вспыхивая холодным, мертвым огнем. В этом наряде не было человечности — лишь подавляющая, почти языческая мощь Империи, которую я был обязан проецировать.

Сегодня здесь собрались члены новоучрежденного органа, чье название звучало тяжело и монолитно: Всеподданнический всеконфессиональный российский Собор. Ему предстояло стать главным горнилом, где должны были переплавляться межконфессиональные споры, гаситься противоречия и зарождаться единое просвещение для паствы всех богов Империи.

Воздух в зале можно было резать ножом. По левую руку от моего кресла за круглым дубовым столом сидели представители мусульманского мира. Их было трое, и, что весьма красноречиво отражало суть проблемы, они даже перед лицом Императора не смогли договориться о единой линии поведения. Перед самым заседанием они едва не вцепились друг другу в глотки.

В исламе, раздираемом на суннитов, шиитов, хариджитов и десятки других течений, зияла та же страшная язва, что и в нашем православии — катастрофическое невежество духовенства. Местные муллы, не имея образцового образования, трактовали великие догмы кто во что горазд. Разница бросалась в глаза: мулла из бывшего Крымского ханства, лощеный, закончивший элитное медресе в Османской империи, с нескрываемым высокомерием косился на грубого, пропахшего ветрами муллу из башкирских степей. Третий, прибывший из Бухары, сидел, непроницаемо прикрыв глаза.

По правую руку, в сиянии золотых панагий и тяжелой парчи, расположились столпы официальной веры: русский патриарх Феофан в окружении митрополита Казанского и недавно утвержденного митрополита Петербургского и Ладожского.

Но главным источником напряжения были не они. Следом за патриархом сидели те, чье присутствие здесь еще вчера казалось немыслимым. Архиепископ Автономной Старообрядческой Церкви, наконец-то вошедшей в состав Русской Православной Патриархии.

Это был Андрей Денисов, лидер поморцев-беспоповцев. Ну таких, как оказалось, вполне лояльных, если не начинать дискутировать и принижать. Как бы ни было, но Денисовы, а это еще и брат Семен, после долгих переговоров, когда из-под их влияния стали уходить скиты, поняли, что лучше возглавить лояльную линию, чем остаться в одиночестве.

А монахи, или скорее прикидывающиеся бессребрениками, были лидеры ветковско-стародубского направления старообрядцев. Большая часть, так и вовсе были на территории Речи Посполитой. Но… готовы переселятся в большинстве своем. А уж куда переселять, нам теперь есть. Это были Феодосий и Александр, можно сказать, что главы больших общин.

Так, только в Ветке, в городке у реки Сож, почти на самой границе, проживало до десяти тысяч старообрядцев. Тут же и другие поселения: Хальч, Столбун… много людей русских, которые не включены в нашу экономику, очень много.

Кто они теперь, если решат вернуться под сень двуглавого орла? Изменники? Нет. Здесь, в Империи, я ждал их. Мне отчаянно нужны были люди. Крепкие, трезвые, работящие податные люди, способные пахать землю и платить налоги.

Сейчас старообрядцы выглядели подчеркнуто, пугающе аскетично, словно живые мощи. Глубоко впавшие щеки, лихорадочный блеск глаз, истончившиеся от добровольного голода фигуры — весь их вид был молчаливым вызовом, кричащим о том, что именно они несут истинный, неискаженный крест.

Этот хрупкий мир за столом стоил мне года непрерывных, выматывающих кровь дипломатических баталий. Переговоры не прекращались ни на день. Обе стороны упирались с фанатичным ослиным упрямством, но поразительнее всего вели себя именно старообрядцы. На голубом глазу, находясь в шаге от пропасти, они на полном серьезе требовали главенства в Церкви, козыряя своей массовостью и непогрешимостью. Дискуссии ходили по адскому, замкнутому кругу.

Пока однажды я не оборвал их.

Глядя на этих иссушенных фанатиков сегодня, я вспоминал тот день, когда мое терпение лопнуло. Я произнес тогда свое последнее слово, и, видит Бог, я не блефовал. В тот миг я был готов пустить кровь — утопить старообрядческий раскол в таком красном море, которого они еще не видели, если бы они продолжили игнорировать голос разума.

У карты Российской империи и сопряженных территорий, где флажками были обозначены все скиты, общины, центры старообрядчества… Когда я дал почитать доклад о финансировании многих общин «старым» дворянством, купечеством. Я пригрозил им уничтожением, всех и вся, требуя проявить хотя бы чуточку сообразительности и вспомнить о базовом инстинкте самосохранения. Ужас перед неотвратимой сталью Империи отрезвил их лучше любых молитв. Переговоры пошли чуть более конструктивно. И теперь они сидели здесь. И то, не был бы русским патриархом Феофан, лично то ли привязанный ко мне, то ли боявшийся меня; если бы он не шел на уступки, ничего не получилось бы.

Более ста семидесяти пяти влиятельных, хорошо укрепленных старообрядческих скитов было выявлено