Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

И только в эту секунду я окончательно, железобетонно уверился: мое недавнее решение даровать Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, главному наставнику будущего русского императора, графский титул — было абсолютно верным. И оно точно не основывалось на том факте, что Антиох одновременно являлся родным братом моей любимой жены. Кантемир заслужил этот титул, выковав из хрупкого мальчика того, кто сейчас стоял передо мной.

— Сержант Романов, — мой голос оставался сухим и казенным, разносясь над замерзшим плацем. — Поздравляю вас с вашими именинами. Желаю и дальше вам успешной, не щадящей живота службы на ниве благоденствия нашего Отечества.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество, господин главнокомандующий! — рявкнул он без единой запинки.

— Встать в строй! — скомандовал я своему внуку.

Он развернулся через левое плечо. А у меня под генералиссимусским мундиром невыносимо щемило сердце. Хотелось отбросить к черту этот медный рупор, забыть про тысячеглазый строй, сгрести Петрушу в охапку, прижать к груди и крепко расцеловать в покрасневшие от мороза щеки.

Хотелось осыпать его дарами. Подарить, например, ту фантастическую бухарскую саблю, которую мне только что прислал с юга Меншиков — смертоносное произведение искусства, в чью рукоять был вбит годовой бюджет небольшого русского городка.

Или подарить книги. Тяжелые, пахнущие типографской краской фолианты, которые в это дикое время еще не считались достойными царскими подарками. Но цесаревич приучен читать, слава Богу.

А ведь ради книг я шел на многое. Несмотря на удушающую блокаду Датских проливов, в Россию всё равно тек непрерывный ручеек из нужных людей, станков и книг. И плевать, что из-за препятствий, чинимых англичанами в океане, за каждую страницу и каждый том теперь приходилось платить двойную, а то и тройную цену золотом. Даже на Востоке было легче, в Средней Азии много книг было куплено и переводится сейчас на русский язык. Даже китайские трактаты есть.

Я стоял неподвижно, сжимая рупор, и смотрел вслед уходящему в строй сержанту Преображенского полка. Сквозь его идеальную выправку я все равно видел, как его распирает тщательно скрываемая мальчишеская гордость. Он вытягивался на глазах, матерел. Пройдет всего год, и он перегонит в плечах тех, кому стукнет шестнадцать. Ему не нужен мой уродливый, исполинский рост. Он берет другим. Но все равно высокий будет.

Красавец растет. Я усмехнулся одними губами. Ох и стонать же будут европейские принцессы, заливая слезами подушки, когда им наконец доведется увидеть воочию наследника российского престола. Может уже начинать показывать? Да! Портрет нужно заказать, да чтобы реалистичный был, тут приукрашивать не нужно.

Я отчаянно гнал от себя мысль, что могу идеализировать мальчишку. Я должен оставаться холодным. В этой безжалостной игре империй только трезвый, циничный рассудок способен удержать державу над пропастью, и к внуку я обязан относиться исключительно рационально, как к будущему клинку России.

— Вы первыми узнаете это! Воины, стальная опора русского трона и всей державы нашей! — вновь заговорил я в медный рупор, перекрывая завывание пронизывающего ветра, когда сержант Романов растворился в монолитном гвардейском строю. — Русский флот под командованием славного генерал-адмирала Корнелиуса Ивановича Крюйса сошелся в бою с английским флотом… и одержал сокрушительную победу!

На секунду повисла звенящая тишина, а затем небеса рухнули. Громогласное, первобытное «Ура!» разорвало воздух, разлетаясь по Марсову полю. Ударная волна тысяч луженых глоток ударила меня физически, едва не оглушив. Даже государственный гимн эти ветераны пели тише. Сейчас это был рев разбуженного зверя, почуявшего кровь могучего врага.

Я ждал, пока этот шквал ликования чуть стихнет, намеренно растягивая напряжение.

— Уже завтра, — мой голос безжалостно резал наступившую тишину, — в Петербург прибудут трофеи! Три захваченных английских линейных корабля и два их быстроходных фрегата бросят якоря в нашей гавани. А в трюме флагмана прибудет почетный пленник — сам английский адмирал, дерзнувший бросить нам вызов и проигравший то сражение!

И снова над замерзшей землей прокатилось оглушающее, неистовое гвардейское «Ура!».

Пусть кричат. Уже в завтрашнем утреннем номере петербургских газет они, вдыхая запах свежей типографской краски, прочитают, какой именно кровью была добыта эта победа. Не знаю, может быть, в теплых столичных трактирах и наступит некоторое разочарование от того, что на дно пущен не весь хваленый английский флот, а лишь вырвано его сердце — захвачены лучшие корабли с самыми отборными экипажами.

Однако любой человек, не лишенный здравого смысла, прекрасно рассудит: само по себе подобное прямое столкновение с другим Левиафаном, с державой, претендующей на абсолютное владычество в Мировом океане, — событие из ряда вон выходящее. Это тектонический сдвиг. Это великая победа, которая несмываемыми чернилами войдет в мировую историю. Особенно если…

Я резко оборвал самого себя, давя сомнения в зародыше. Нет. Никаких «если». Отныне и без каких-либо сомнений в дальнейшем русский флот обречен только побеждать. Или гибнуть в бою.

А дальше начался церемониальный проход гвардейских рот. Я неподвижно, словно отлитый из бронзы памятник, сидел в седле своего великолепного, нервно всхрапывающего аргамака. Нельзя сказать, что логистика их марша была безупречной.

Все же у нас есть лишь один эталонный Парадный батальон при гвардейском Полку Почетного караула — те действительно показывают чудеса механической, пугающей синхронности на плацу. Но эти ветераны, чьи сапоги привыкли месить грязь и кровь, старались. Видит Бог, они старались изо всех сил, впечатывая шаг в промерзлую землю.

Парад плавно перетекал в рутину. Началась долгая церемония награждения отличившихся, но тяжесть раздачи орденов я уже переложил на плечи министра военных дел Петра Петровича Ласси. Мое дело сделано. Показался, сказал, денег выделил на премии. Теперь они наденут шинели — еще одно новшество в армии, как и валенки с унтами — чуть согреются. Ибо часа полтора, не меньше, еще будут награждать, выплачивать тут же деньги.

— Что у меня сегодня еще в расписании? — тихо, не поворачивая головы, спросил я у своего бессменного секретаря.

— Аудиенция с полномочным послом Дании, — четко, даже не заглядывая в свой пухлый блокнот, отрапортовал Макаров.

— Отменяй! — резко бросил я, чувствуя, как парадное оцепенение сменяется жаждой физического действия. — И собери моих телохранителей, которые сейчас на смене. Спущу пар, потренируюсь с ними, заодно посмотрю, как свежие новички осваивают жестокую науку подлого уличного боя. А датчанина… датчанина следует еще хорошенько помариновать. Ишь ты! Удумали крутить нами! Хрен им!

Макаров едва заметно, по-волчьи кивнул. Значение этого слова он усвоил давно