Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

На всеуслышание, под сводами зала, я эту угрозу не озвучивал. Но я прекрасно знал, что Тайная канцелярия уже позаботилась о том, чтобы каждый присутствующий в мельчайших подробностях был ознакомлен с моим подходом.

— Сейчас Отечество наше ведет тяжелую, непримиримую борьбу на юге, — сказал я, подводя черту под своей речью. — Но мы воюем не с мусульманами, и не из-за веры льется кровь. Мы воюем за справедливость и выживание Империи. Я благодарен всем, кто бьется за нас. И я особо благодарен тем мусульманам, которые сейчас героически сражаются бок о бок с русскими солдатами против Османской империи.

Едва стихли мои слова, как из тени неслышно выступил мой секретарь и подал мне простую, грубую монашескую рясу из черного сукна. Под потрясенные взгляды собравшихся я медленно, демонстративно накинул ее прямо поверх своего ослепительного, усыпанного бриллиантами генералиссимусского мундира. Блеск золота и камней скрылся под смиренной черной тканью. Это было очень символично.

Затем я тяжело опустился в массивное, похожее на трон кресло, специально поставленное поодаль, вне их круглого стола. Я отделил себя от них, показывая, что стою над их спорами.

— А теперь, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес я, — говорите!

* * *

Петербург.

28 октября 1726 года.

Двадцать восьмое октября, день рождения наследника российского престола, выдалось промозглым и ветреным. Уже Финский залив начал покрываться льдом, чуть было не стала Нева. А вот Фонтанка уже прочно покрылась льдом.

На Неве, в порту, в заливе, курсировали несколько, обшитых медью кораблей, чтобы ломать лед. Была заготовлена и горючая смесь, чтобы топить лед. Все это для того, чтобы флот только смог вернуться домой. И мне докладывали каждый день, как обстоят дела. Зима будет очень холодной — не нужно и к гадалкам ходить.

И сейчас, находясь на продуваемом месте, да еще и ветер северный с Финского залива… Холодно. Захотелось перенести столицу в Севастополь, или еще куда южнее. Но, нет, поздно уже. И для экономики России это не выгодно. Много потоков уже налажено на Петербург. Раньше нужно было думать.

День Рождения внука… А мы уже семейно отметили, без него. Придет в увольнение, получит все подарки и знаки внимания. И уверен, что он это знает.

Но, в отличие от прежних лет, когда Петр Великий по любому поводу, и без оного, устраивал гулянки, День рождения внука пройдет без традиционного разгула и пьянок, выжигающих казну. Государственная машина работала иначе.

Столичная газета, а также выпущенный специально под это событие праздничный номер правительственного журнала «Россия», пестрели тщательно выверенными статьями. На каждой странице славился будущий Император — юноша, который не прохлаждается в дворцовых покоях, а прямо сейчас тянет тяжелую солдатскую лямку в гвардии, познавая тяготы жизни, чтобы в будущем стать истинным отцом для всех своих подданных.

— Боже, Царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам! — надрывно, прорезая холодный петербургский ветер, звучал недавно принятый государственный гимн Российской Империи.

Голоса тысячи мужских луженых глоток орали слова гимна. Они ревели вразнобой, не связно, чаще всего безбожно фальшивя и не попадая в ноты, но в этом животном, надрывном реве было столько фанатичного воодушевления, что захватывало дух и мороз бежал по коже.

Громадное Марсово поле было усыпано полотнищами триколоров, трепещущих на ветру. Над всем этим великолепием доминировало исполинское, тяжелое полотнище Императорского штандарта с черным двуглавым орлом. На поле, чеканя до того шаг, выстроились сводные роты гвардейских полков.

Сегодня здесь собрали сливки армии. Лучшие из лучших. Отборные ветераны, чьи груди были увешаны боевыми медалями и орденами, суровые герои кровопролитной турецкой кампании, прибывшие в столицу для ротации или в краткосрочный отпуск. На их лицах лежала печать пороха и смерти.

И где-то там, среди этого строя закаленных убийц, замерзая на ветру, стоял мой внук. Глазами я далеко не сразу нашел его.

Цесаревич не красовался в первой шеренге. Он не стоял даже во второй. Пётр Алексеевич, мальчишка, на плечи которого однажды ляжет тяжесть всего этого государства, стоял в задних рядах. Он еще не нюхал пороха, не был на войне и пока даже не числился отличником шагистики. Хотя офицеры, осторожно подбирая слова, уже докладывали мне, что наследник изрядно стирает ноги в кровь, из кожи вон лезет, чтобы доказать этим матерым волкам вокруг — он может, он достоин быть одним из них. И это было лучшим подарком к его дню рождения.

Ледяной ветер с Невы сек лица, но ряды гвардии на Марсовом поле стояли незыблемо, словно высеченные из серого гранита. Я принимал парад по случаю дня рождения наследника российского престола, цесаревича Петра Алексеевича.

— Господа офицеры! — мой голос, многократно усиленный медным рупором, тяжелым эхом покатился над замерзшим плацем. — Героические солдаты и унтеры! Благодарю за службу!

Я выдержал паузу, позволяя ветру унести последние отголоски, и рявкнул:

— Сержант Романов! Выйти из строя!

Это было кинематографично. Перед юношей, словно живое море, расступились покрытые шрамами ветераны-офицеры Преображенского полка. И он, с лицом, превратившимся в маску абсолютной, пугающей серьезности, направился ко мне. Он не просто шел — он впечатывал сапоги в промерзлую землю, безукоризненно чеканя шаг, демонстрируя старым волкам, как именно должен ходить настоящий гвардеец.

— Ваше Императорское Величество, господин главнокомандующий! По вашему приказанию сержант Романов прибыл! — отчеканил он, замерев передо мной, как натянутая струна.

Его голос разрезал морозный воздух. Он уже не казался по-мальчишески звонким, хотя до глубокого мужского баса ему было еще далеко. Но в этом не до конца сломавшемся, высоком тембре звенел такой непоколебимый стержень, столько подлинного мужского духа, что внутри меня все сжалось от внезапного, острого ликования.

«Господи, спасибо Тебе», — мысленно, на самом дне души, выдохнул я.

Никто на этом продуваемом ветрами поле. Никто в этой реальности, кроме меня одного, не знал страшной правды о том, каким мог бы стать этот юноша, если бы я не выдернул его из трясины истории. Если бы я не появился в этом мире. Оставленный без жесткой руки, лишенный должного воспитания, изъеденный психологическими травмами сирота…

В той, другой жизни, он был обречен стать лишь жалкой пешкой в безжалостных кровавых интригах русского Императорского двора. Там он оставил после себя даже не блеклое пятно на страницах истории, а лишь грязную, трагическую кляксу.

Но сейчас, глядя прямо мне в глаза, передо мной стоял совершенно