Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

встать в линию для ответного залпа — причем на сорок-пятьдесят шагов дальше, чем это предписывал устав, — сделать это оказалось почти невозможно. Крайне трудно было собрать оглохших от ужаса солдат и выстроить их в плотную линию.

И всё это построение происходило в условиях, когда турки ни на секунду не прекращали бить врага теми самыми пулями, которые передавались османскому командованию через сербских партизан. А в это время гениальный перебежчик, бывший француз Клод Александр граф де Бонневаль, уже изготовил к бою свой особый полк бомбардиров.

Мортир, которые должны были бить навесом прямо через головы своих же турецких союзников, у османов было немного, и все они оказались сконцентрированы непосредственно по центру. Вопреки ожиданиям Штаренберга, турки не предполагали никакого «каннского обхвата» пехотой, хотя изначально и рассматривали такую возможность.

Ставка турецкого командования была сделана на совершенно другой маневр. Прямо сейчас пять тысяч тяжелой османской конницы начали стремительное выдвижение в глубокий обход всех австрийских позиций, лавиной устремляясь к Белграду. Турки и консультирующие их французы теперь учились воевать именно у русских.

Они накрепко запомнили, что недавнее кровопролитное сражение на Перекопе было выиграно русскими полками даже не столько из-за серьезнейшего превосходства в вооружении и тактике. Главным фактором стало то, что русские почти полностью перерезали логистику, из-за чего стало крайне сложно доставлять подкрепления и порох к воюющей армии.

Теперь турки собирались точно так же отрезать австрийскую армию от баз снабжения. А саму пехоту — просто методично перемалывать вот в таких страшных столкновениях, которые османы даже не считали за генеральное сражение. Зачем идти в штыковую и приближаться к противнику, если его можно безнаказанно поражать с дальнего расстояния? Уничтожать тем самым смертоносным оружием, которое им удалось за ошеломительно огромные деньги тайно купить через посредников у русских.

Земля содрогнулась от тяжелого, низкого гула. Смертоносная турецкая артиллерия, словно проснувшийся вулкан, начала изрыгать огонь и чугун.

Сам Ахмед-паша — именно такое имя принял для себя изгнанный граф Клод Александр де Бонневаль — лично командовал расчетами бомбардиров. Его торжествующую, почти счастливую улыбку можно было без труда рассмотреть с австрийских позиций даже в зрительную трубу.

Этот перебежчик, ставший турецким военачальником, совершенно не стеснялся показываться на передовой. Более того, он жаждал, чтобы бывшие сослуживцы обязательно его заметили. Ведь именно из Австрии Бонневаль бежал в Стамбул, когда гордые Габсбурги вознамерились его арестовать и предать позорному суду.

Он отчаянно, до скрежета зубов ненавидел австрийскую корону. Ненавидел за то, что навсегда лишился возможности поступить на службу в любую другую армию Европы после того, как его имя было безжалостно обесчещено в Вене. И только турки смогли принять изгнанника. У них хватило государственного ума разглядеть в опальном французе свою надежду на модернизацию армии.

Тяжелые турецкие бомбы, пущенные мортирами по крутой навесной траектории, не просто расстроили идеальное австрийское построение. Началось методичное, кровавое истребление. Ряды рвались в клочья под фонтанами земли и плоти.

— Отход! — скрипнув зубами, наконец выкрикнул австрийский фельдмаршал. — Всем отступление!

Но на поле боя ход событий теперь диктовали и турки. Из-за густой пороховой завесы, словно выпущенные из преисподней демоны, начали выскакивать десятки и сотни янычар. Это были самые мотивированные, фанатично злые воины Османской империи. Воспитанные для войны с раннего детства, они так и не были окончательно приучены к строгой линейной тактике европейского образца.

Они нутром чувствовали, что их эпоха уходит в прошлое. Но эти живые реликты отчаянно цеплялись за настоящее, желая кровью доказать, что они еще не сказали своего последнего слова в военном деле Европы. И вот сейчас, когда австрийские линии были окончательно деморализованы, когда оглушенные офицеры физически не успевали собирать уцелевших солдат в десятки для жалкого ответного залпа, невидимые турецкие стрелки внесли новую сумятицу, методично выбивая командиров.

А затем, еще до того как спасительный приказ об отступлении дошел до передовых частей, янычары с леденящим душу боевым кличем обрушились на австрийцев. Пехота, которая уже была готова дрогнуть, сломалась. Многие солдаты в панике бросали тяжелые мушкеты, чтобы не просто выполнить приказ к отходу, но и многократно «перевыполнить» его, спасая собственные жизни.

Жестко, абсолютно бескомпромиссно янычары врубались в толпу, направо и налево кромсая солдат кривыми лезвиями ятаганов. О том, чтобы брать кого-то в плен, не шло и речи. Сами слова «пощада» или «милость» в разгоряченных умах янычар в эти минуты были сродни недопустимому ругательству, тягчайшему нарушению законов их войны и веры.

Продолжая страшную резню, янычары вырвались вперед, но при этом — поразительная дисциплина! — они грамотно оставили примерно двести шагов открытого пространства между собой и остальными турецкими позициями. И именно в это тактическое «дефиле», в коридор между залитыми кровью, жестоко настроенными рубаками, смертоносной лавиной стала выходить турецкая конница.

Австрийцы, конечно, не просаживали полностью свой центр — у них еще было чем прикрыть наступление вражеской кавалерии. Но передовая артиллерия теперь осталась почти голой, лишившись надежной защиты бегущих пехотных соединений.

Вот только османская конница собиралась обрушиться вовсе не на центр. Всадники пошли в обход по самой опасной, дерзкой траектории, пролегавшей так близко, что центральные австрийские батареи легко должны были их доставать. Кавалерия устремилась, чтобы ударить во фланг выдвинувшейся артиллерии австрийцев на турецком левом — и, соответственно, австрийском правом — фланге. Там австрийские пушкари до этого момента вполне удачно вели артиллерийские дуэли, ни в чем не уступая устаревшим османским пушкам, и даже превосходили их, методично выбивая одну вражескую позицию за другой.

И вопреки тому, насколько янычары, казалось бы, потеряли голову в опьяняющем пылу рукопашной резни, они не стали преследовать те жалкие остатки австрийских пехотных линий, которые прямо сейчас, бросая амуницию, со всех ног убегали за спасительное прикрытие своих батарей. Новый, холодный расчет турецкого командования удержал фанатичную пехоту от самоубийственного броска под картечь.

Фельдмаршал Гвидо фон Штаренберг хранил гробовое молчание, его лицо казалось высеченным из серого камня. Самым логичным решением сейчас было бы бросить в бой славную австрийскую кавалерию. У него в резерве томился целый полк закованных в броню кирасир, а на флангах рвались в драку две с половиной тысячи свирепых хорватских и сербских гайдуков. Вся эта конная лавина должна была сокрушительным ударом смести обезумевших янычар в тот самый момент, когда те, потеряв строй, кинутся преследовать бегущие остатки линейной пехоты Священной Римской империи.

Но произошло немыслимое. Фанатичные янычары удивительно строго, словно по невидимой команде, вкопанные остановились на рубеже. А затем, с убийственным чувством собственного достоинства, повернулись спиной к отступающему врагу. Они делали это не в