Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

— Конными — ударить! В еще не задействованный в битве фланг! — хрипло приказал фельдмаршал, пытаясь спасти рассыпающийся строй.

— Господин командующий… Но турки там поставили множество рогаток и волчьих ям. Нашим конным там просто не пройти, — робко подал голос один из многочисленных офицеров, находившихся при ставке. Он произнес это, отчаянно опасаясь даже показаться на глаза разгневанному командующему, и всем своим съежившимся видом пытался показать, что это вообще не он сказал.

Тяжелое молчание штабных было продиктовано животным страхом. Прямо сейчас, когда стало абсолютно очевидно, что генеральное сражение проиграно — причем проиграно настолько ошеломительно, позорно и уничтожающе, — за этот разгром обязательно должен был кто-то ответить. Понятное дело, что главным виновником назовут фельдмаршала.

Но его, учитывая возраст и прошлые заслуги, скорее всего просто отправят в отставку, может быть, даже с почетом. Одно сражение, пусть и проигранное в пух и прах, не перечеркнет победы над французами. А вот для тех, кто сейчас составлял свиту старика, карьера могла захлопнуться навсегда — вплоть до трибунала.

Тем временем османская конница продолжала свой убийственный обходной маневр. Правда, турки заплатили за него немалую цену. Несколько недооценив выучку австрийской артиллерии и предсмертное рвение пушкарей сделать хоть как-то больно своему противнику, кавалерия потеряла чуть ли не четверть всех сил еще на подступах к выдвинутым батареям на правом турецком фланге.

Но когда лавина тяжелых турецких конных, как и отряды легкой кавалерии, набранные в основном из свирепых боснийских мусульман, все же обрушились на австрийских артиллеристов, хлипкий пехотный заслон в две роты был попросту уничтожен. Его даже не заметили — пехотинцев сносили не столько пиками и саблями, сколько сбивали с ног мощными ударами конской груди и топтали копытами.

Тут же турецкая пехотная линия — та самая, которая по всем законам тактики должна была противостоять австрийскому центру, — начала стремительно и успешно перестраиваться на свой правый фланг. Стало пугающе очевидно: прямо сейчас они ударят в обнаженный бок австрийской группировки. А это означало, что турки захватят не только тяжелые пушки с левого австрийского фланга, но и ударят во фланг артиллерии центра. И тогда у австрийцев просто не останется никакого серьезного огневого прикрытия. Окончательный, тотальный разгром станет неминуем.

Между тем, многие из тех невидимых стрелков, которые только что по центру расстреляли элиту австрийской пехоты, начали выдвигаться вперед. Они бежали рассыпным строем, без какого-либо порядка, словно в хаосе. Но турки, перенимая чужой опыт, уже быстро поняли, что для такого рода новых войск — для снайперов-штуцерников — жесткое линейное построение было не только не нужно, но и губительно.

— Общее отступление! Немедленно верните конницу, чтобы она прикрывала наши тылы. Если и ее расстреляют этим проклятым русским оружием, мы окажемся абсолютно беззащитными на долгих переходах до Белграда! — с невыносимой тяжестью на сердце принимал свое последнее решение австрийский фельдмаршал. — И… пошлите парламентера. Запросить переговоров.

Глава 10

Петербург.

27 октября 1726 год

Наконец, сквозь плотную пелену военных и государственных забот, мне удалось вернуться к вопросу, от которого зависело само выживание, уж точно развитие империи — конфессиональному. За сухими строчками докладов крылась мина чудовищной разрушительной силы, готовая разорвать державу изнутри.

Нет, понятно, что в иной реальности, историю которой я худо-бедно знаю, не произошло разрушения империи по религиозному признаку. Вот только относительно нетолерантная и непродуманная политика в этом направлении приводила к серьезным потрясениям, которые тормозили развитие страны. То же Пугачевское восстание было в том числе из-за неурегулированных конфессиональных отношений. Другие башкирские восстания, проблемы с калмыками…

В наш жестокий век само понятие «нация» лишь робко пробивает себе дорогу. И все просвещение работает на то, чтобы рождать патриотичность не через веру, вернее не только через нее, но и потому, что быть россиянином — великая честь. Но пока главным, несгибаемым маркером принадлежности остается вера. Для простого люда уравнение пугающе примитивно: если ты православный — значит, ты русский.

В границах прежней Руси это работало. Но я — император колоссальной, расползающейся на восток и юг державы. Под моей дланью теперь живут народы, исповедующие все три мировые религии с десятками их непримиримых толков.

Мне жизненно необходим новый скрепляющий механизм, стальной обруч для этой огромной бочки. Я должен выстроить систему, при которой условный мусульманский всадник шел бы в смертную атаку с моим именем на устах не вопреки своей вере, а так, чтобы религия ни в чем не противоречила его долгу перед государем.

К тому же, необходимо безжалостно выбивать почву из-под ног вражеских агитаторов. Их пропаганда пока хаотична, неумела, порой так и неосознанная, но ее ядовитые семена уже дают всходы. Возьмем недавно покоренный Крым: среди татар то и дело вспыхивает глухое роптание. Местные фанатики нашептывают, что те из татарских и ногайских элит, кто вошел в новую администрацию бывшего ханства и принес присягу мне, русскому императору — суть вероотступники. И всех не отловишь, репрессии — это когда уже не сработала мягкая сила.

Но сегодня это лишь косые взгляды, но завтра они неминуемо приведут к жесточайшим бунтам. Стоит кому-то на окраинах не то чтобы узнать наверняка, но лишь заподозрить центральную власть в ослаблении — и полыхнет так, что кровь зальет степи.

А эта мнимая «слабость» даже и без серьезных причин заподозрить в этом, но может наступить в неизбежный период, который я в полушутливой форме называю «пересменкой» — дни перехода трона из-за смерти правителя. В эти сумеречные дни безвластия восстанут не только крымские татары. Вся Средняя Азия вспыхнет всепожирающим, бушующим пожаром.

И в этот кровавый миг не будет иметь ровно никакого значения, что империя не несла им зла. Мы не устраивали особых репрессий, они дали клятву и продолжили жить своим прежним укладом, лишь слегка потеснившись ради законов, аккуратно внедряющих русский культурный код.

Но для местных элит любая зависимость — кость в горле. Даже если они сытно кушают и живут в тепле, всегда найдутся те, кто поднимет на щит вопрос дани. И это при том, как показывают сухие цифры докладов из Министерства иностранных дел и Министерства экономики, новые торговые пути и сотрудничество с Россией уже сейчас почти полностью перекрывают те финансовые издержки, которые азиатские страны выплачивают Петербургу.

Признаться, в тиши кабинета я не раз думал отменить эту дань вовсе. Да, 750