Многоликий странник - Кирилл Шатилов

что собирающиеся под высокими сводами старики и старухи прекрасно разбираются в тонкостях человеческого устройства и умеют находить правильный подход к любому. Нет, конечно, судя по голосам, доносившимся из-под непроницаемых капюшонов, в Силан’эрне находилось место и довольно юным созданиям, но они были все же исключениями из общего правила. Старость редко берет в жизни верх, зато уж если берет, то там, где это совершенно необходимо. Мерзкие вонючки! Думают, породнились с вечностью и будут всегда указывать ему, как себя вести и что делать. Пусть думают! Пусть считают чем-то вроде женщины в мужском теле или мужчиной с женским именем. Не спорить же с ними. Уж кто-кто, а он-то себе цену знает. Лишний раз промолчит. Если спросят, ответит. Если сочтет уместным и безопасным, скажет. В молчании – мудрость, как говаривала одна неглупая женщина, в какой-то момент почти заменившая Симе мать. И не только мать. Ни до, ни после нее у Симы не было настоящей любовницы. Насмерть напуганные девочки, от которых он иногда, редко, но досыта получал почти все, чего добивался, разумеется, не в счет. Ведь они не любили его, а скорее всего, просто ненавидели за те унижения, которым он был вынужден их подвергать, чтобы лишний раз убедиться – нет, не любят, гадины. Красивые, стройные, упругие, сильные гадины! Которых ему всегда хотелось не только втоптать в грязь, но уничтожить, убить. И которых он, если такая возможность предоставлялась, без зазрения совести убивал. Потому что никаких зазрений не было. Да и совести, по сути, тоже. Он в ней не нуждался. Другим, он точно это видел и понимал, она только мешает. Тогда зачем она ему? Лить горькие слезы о содеянном? Плохо спать по ночам? Терять аппетит? Некстати впадать в уныние? На его веку и так достаточно страхов. Нет уж, не нравится – убей. Нравится – подумай и… убей. Чтобы не боятся разочарования, которое обязательно наступит. Потому что наступает всегда, от всего. Даже в той женщине он, в конце концов, разочаровался. Правда, выглядело все так, будто это она разочаровалась в нем. Поэтому на нее он так и не смог поднять руку, не то что убить. Собственно, при желании это она могла бы его уничтожить. Не стала. Пожалела. Он тогда был слишком молод, чтобы представлять угрозу. Тем более ей, богатой, хотя и чужими деньгами, и знатной, хотя и чужими титулами. Он ей просто-напросто наскучил. Он был ей нужен лишь на короткий срок, на одну зиму, чтобы переболеть одним сердечным недугом и созреть для следующего. Кто от кого получил больше – этот вопрос занимал его порой даже теперь, когда та связь осталась болезненно-сладким воспоминанием. Он не привык давать. И не собирался делать ни для кого исключений. Брать – совершенно иное дело. Брать он любил и умел. От той женщины он, скорее всего, успел взять все, что только смог. Сейчас, когда они иногда встречались на общих эфен’мотах, она по-прежнему благосклонно кивала ему, а он старался делать вид, будто не заметил таящейся в её красивых глазах насмешки, и потому редко кивал в ответ. Теперь у нее был муж, две зимы назад родилась дочь, нескольких отпрысков знатный семейств молва причисляла к шлейфу её новых любовников, и Сима мог чувствовать себя вне опасности. С такой заурядной внешностью, как у него, лишь сумасшедший заподозрил бы, что у той женщины когда-то была с ним чересчур близкая связь. Хотя поначалу Сима наивно побаивался её нового мужа, вхожего в Меген’тор и получившего из рук самого Ракли верительную грамоту на разведение коней для снабжения мергов. Такого предпочтения и таких свобод удостаивались только исключительно доверенные замку эдели. К примеру, его собственный дядя, всемогущий Томлин, тоже имел право на собственное коневодство, однако его хозяйство было ограничено разведением тягловых лошадей. Если бы он в один прекрасный день взялся разводить скаковых, ему неминуемо пришлось бы объясняться перед Ракли. Теперь, конечно, все изменилось: Ракли получил то, что заслужил, Томлин в одночасье обрел право обустраивать все так, как выгодно ему, а он, Сима, избавился от страха перед мужем своей бывшей женщины. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что Томлин, будучи человеком крайне расчетливым и осторожным, никогда не допустит открытых ссор с эделями хотя бы под предлогом того, чтобы не тратить силфуры на содержание лишних телохранителей. И не позволит даже ему, Симе, чинить самоуправство и расправляться с невиновными, от которых больше толку, когда они живы, чем когда посланы в объятья Квалу. Правда, это понимание отнюдь не мешало Симе обдумывать планы потворства своим страхам и своей затаенной ревности, а именно – как настроить дядю против злосчастного коневода, который откровенно переходил дорогу им обоим. Сейчас, наблюдая за тем, как незнакомец, подергиваясь, отходит от стены, Сима невольно вернулся мысленно к предстоящему разговору с Томлином, точнее, к поиску повода этот волнительный разговор завести.

– Эй, Гийс, Тангай, меня-то подождите! – крикнул отстающий, чем развеял последние сомнения Симы в правильности выбранного пути. – Кажется, я понял, почему так происходит.

Что именно происходит и что по этому поводу думает незнакомец, Симу не заинтересовало. Он по-прежнему предпочитал держаться на почтительном расстоянии от путников и размышлять над тем, как лучше воспользоваться складывающейся ситуацией. Уж больно эти люди, среди которых был ненавистный ему Гийс, смахивали на таинственных заговорщиков. Иначе кому ещё могло понадобиться спускаться в подземелье через неведомый колодец, то есть не через обычный ход из замка, и красться, правда, довольно громко, в направлении незащищенной с этой стороны Обители Матерей?

Заговорщики бывали в истории Вайла’туна во все времена. И во все времена с ними было принято расправляться быстро, жестоко и тихо. Чтобы в который раз не переписывать Сид’э и прочие рукописи, объясняющие почему и как все происходило на самом деле. Разумеется, с точки зрения тех, кто их составлял. Сима знал о них лишь потому, что был Симой. И потому что в замке были писари и… писари. Только одни переписывали, а другие писали. А ещё были избранные, которые когда-то писали, когда-то переписывали, а теперь отвечали за главное – хранение. Причем иногда хранение было опять-таки связано с уничтожением. Например, случайным пожаром. Сопровождавшимся подчас не менее случайной гибелью тех, кто хотя бы догадывался о том, что сгорело и почему. Симе это знать разрешалось. Потому что с некоторых пор его основной заботой стало как раз пресечение самой возможности возникновения заговоров.

К ужасу Симы таковых становилось с каждым днем все больше. Более того, они