Многоликий странник - Кирилл Шатилов

бедного племянника, с детства не знавшего отчего крова и родительской любви, зато умевшего все быстро подмечать, запоминать и складывать в уме в стройные последовательности. Но если сейчас он поспешит к дяде, то упустит возможность узнать, куда и зачем направляются двое мужчин и две женщины под предводительством юноши, чье имя и голос удивительно схожи с именем и голосом того самого Гийса, который никогда не лебезил перед Симой, избегал его, а во время редких и коротких встреч в замке мог запросто выказать обидное пренебрежение.

Пренебрежения Сима простить не мог. И не прощал. Даже родного отца он без малейшего зазрения с совести отправил в объятья Квалу и до сих пор ни разу об этом не пожалел. Потому что глупый отец не хотел понимать, насколько близка ему тетушка Йедда, и все пытался увести сына за собой, в какие-то пустые словословья, в безденежную проголодь, в жизнь ради жизни, а не жизнь ради роста, власти и славы, к чему стремилась обезличенная душа Симы и что сулила ей близость к сердобольным родственникам погибшей при его рождении матери. Смерть отца от желудочных коликов придала лупоглазому облику Симы ещё больше жалости в глазах дяди Томлина, и тот согласился на просьбы жены взять мальчика под свою опеку. Как будто знал, каким дельным, умелым и преданным наперсником вырастит Сима. Как точно и аккуратно тот будет выполнять все самые щепетильные его поручения. Вплоть до таких, на которые не решились бы куда более отчаянные головы из его окружения. Взять хотя бы не столь давнишнюю историю с устранением несговорчивого Вордена, этого так называемого главного проповедника культа героев, зазнавшегося и зарвавшегося настолько, что стал предъявлять родне Томлина всякие полоумные требования. Сима оставался совершенно спокоен, когда бил мерзкого старика по щекам пока того держали за руки верные слуги и, в конце концов, заставил проглотить ядовитый шарик. Не простил Вордену того, что тот давным-давно предпочел ему другого, да и кого – того самого мальчишку, Гийса, который теперь уводит от него по коридору странную четверку!

Нет, Сима слишком отчетливо осознавал важность момента, чтобы упустить свой шанс. Он решительно вложил отравленный кинжал в ножны за поясом, сунул под мышку потерявший на время всякую важность факел и засеменил следом за далекими отсветами чужого огня.

Глаза уже перестали слезиться.

Они всегда слезились у него от страха, а страх – всегда предшествовал смелому и решительному действию. Иногда Сима даже сам не знал, как вести себя в той или иной непростой ситуации, но на помощь приходил мутнеющий взор, и Сима понимал: вот сейчас я это сделаю. Так глаза принимали решение за него. Большие, почти без ресниц, бесцветные и холодные. Никогда не смотревшие в глаза других людей не то от опасливого нежелания показывать свое к ним презрение, не то из-за ещё большего опасения увидеть презрение в ответ. Очень часто, теряя осмотрительность и глядя на собеседника, Сима вздрагивал от ощущения, будто читает его мысли. И мысли эти всегда были для него нелестными. Иное дело, когда смотришь в глаза жертве, дни которой в этом мире сочтены и только от тебя зависит, наступить смерть мигом раньше или мигом позже. Вот тогда мысли человека, растянутого на дыбе или прикованного к плахе, или подвешенного под потолком вниз головой и ждущего последней боли вселяли в Симу радость своей узнаваемостью, понятностью и простотой. Стоя на пороге смерти, люди восхищались им. Всю жизнь они исподволь думали, каков же будет их конец: внезапный – от стрелы шеважа, спокойный и долгожданный – от старости, мучительный – от болезни или почетный и героический – в неравном бою с врагами. И вот когда оказывалось, что их путь на земле оборвется от руки этого, как им казалось, невзрачного и неприметного человека, они невольно проникались к нему безмерным уважением. Скулили, стонали, мычали – но уважали! Преклонялись! Мечтали целовать перед ним пол, лишь бы он отвернулся, вышел и никогда больше не приходил. Во всяком случае, так казалось Симе.

Сейчас он не боялся. Его увлекало случайно подвернувшееся приключение. Все, что в его жизни происходило случайно, имело далеко идущие последствия. Он случайно убил мать – и родился. Почти случайно избавился от опеки отца – и шагнул в совершенно иное бытие, нежели то, которое готовила ему равнодушная судьба. Совершенно случайно заговорил как-то вслух, будучи уверенным в том, что находится в гостиной зале один – и задел нужные струнки в душе ненароком подслушавшего его мысли дяди. Теперь он не признавал советов внутреннего голоса, некогда пытавшегося захватить над ним власть. Теперь он твердо знал, что что-то или кто-то ведет его по этой жизни, время от времени подбрасывая под ноги скользкие корки случайностей…

– Я не хочу больше думать об этих колодцах! – донеслись до его чуткого слуха слова идущего позади остальных мужчины.

Восклицание не осталось без ответа, однако слов он не различил. Вероятно, говорил тот, кто шел первым.

Тот, кто шел последним, даже не оглядывался. Поначалу Сима держался на почтительном расстоянии и старался не отходить от закругляющейся вправо стены. Ему казалось, что путники вот-вот могут передумать и пойти обратно. Потому что они явно были здесь впервые и не знали точно, куда идут. Поскольку время тоже шло, и ничего не происходило, Сима постепенно успокоился насчет подвоха и стал двигаться легко и смело. Роль преследователя нравилась ему с самого детства, когда он после дождя загонял в замкнутые углы сада отвратительно квакающих лягушек и с упоением забрасывал их камешками. Сколько он их таким образом перебил? Два? Три десятка за лето? Не меньше. Могилки занимали целые гряды на огороде, где слуги высаживали огурцы. С тех пор он предпочитал к огурцам не притрагиваться. Принято говорить, будто огурцы хрустят, когда их надкусываешь. Симе отчетливо представлялось, что огурцы не хрустят, а жалобно квакают.

Путники впереди остановились. Сима машинально присел на корточки и уже собрался было вновь распластаться в ледяной пыли, но люди, переговорив о чем-то, дружно двинулись дальше. Один из мужчин вскоре отстал. Сима снова замер. Не сдержал усмешки, когда понял, что человек приткнулся к стене и справляет нужду. Все люди оказывались на поверку одинаковыми тварями. Что бы они ни думали, о чем бы ни говорили, в итоге природа берет свое. А то, что берет природа, может быть всегда позаимствовано и теми, кто эту природу давно изучил и хорошо понимает. В Силан’эрне было не принято говорить об этом вслух, однако Сима точно знал,