Многоликий странник - Кирилл Шатилов

– Тут все – камень, – заметил Тангай, благоговейно поглаживая ладонью стену. – Сдается мне, что наши далекие предки сумели укротить его и прорубили ход прямо в скале. Ничего подобного никогда не видел…

Гийс был настроен более практично. Он тоже осматривал стены, однако интересовал его вовсе не материал, а то, что на нем нацарапано. Не обнаружив никаких опознавательных знаков напротив выхода, он вернулся к только что пройденному коридору и здесь нашел то, что искал.

– Вот, видите? На этой стороне изображен круг, а на соседней – прямоугольник. Круг означает «колодец». Оттуда мы пришли. Вытянутый вверх прямоугольник изображает главную башню замка. Туда нам, думаю, не надо.

– А почему в обратном направлении нет никаких квадратиков и кружков? – поинтересовалась Велла.

– Ну, наверное, потому, что в той стороне находится то, что и так всем известно – Обитель Матерей.

– Или наоборот, – добавил Хейзит. – Слишком много возможностей, чтобы всех их здесь изобразить.

– Вот это мне нравится больше! – похлопал его по плечу Тангай. – В любом случае мы идем туда.

– Это не ты, случаем, придумал: «чем дальше в лес, тем больше дров»? – поинтересовался Хейзит, поправляя мешок и решительно поднимая над головой зачадивший факел.

– Глупости! – отозвался Тангай и протянул руку Велле, предлагая помощь. – Чем дальше в лес, тем дров меньше. Дрова всегда заготавливают на опушке. Какой дурак потащит дрова из чащи?

– Никогда не думала, – улыбнулась своим мыслям Гверна, наблюдая за дочерью, которая сделала вид, будто не заметила руки старого дровосека, и, обогнав брата, пошла следом за Гийсом. – Но в таком случае ты не станешь возражать, что «аппетит приходит во время еды»?

– Если вам так угодно, вифа Гверна. – Тангай изобразил неуклюжий поклон. – Хотя, на мой взгляд, во время еды приходит разве что сон. И чем еды больше, тем послеобеденный сон крепче.

– Опять проголодался? Недавно ведь ели.

– И ели, и спали, – вздохнул Тангай. – Самая пора опять поесть.

– Вы с нами или останетесь здесь разговаривать? – прервал их Хейзит. – Гийс и Велла уже уходят.

Они дружно прибавили шагу в направлении удаляющегося факела, не замечая прикованного к ним взгляда двух слезящихся глаз.

Глаза, почти бесцветные, чуть навыкате, с большими черными зрачками, как у ящерицы, каких немало водилось в стародавние времена в этих подземных коридорах, принадлежали распластавшемуся в укрытии человеку. Если бы Гийс или Хейзит сделали несколько лишних шагов в сторону, отмеченную на стене прямоугольником, они обязательно наткнулись бы на него. Человек в отчаянии ждал этого и готовился, пряча под меховой полой грязного плаща острый, как змеиное жало, кинжал. Однако они этих шагов не сделали, и теперь были живы и здоровы, не подозревая, какой опасности только что избежали. Потому что острие кинжала, как и змеиные зубы, несло в себе смертельный яд, вполне достаточный для того, чтобы убить одним-единственным уколом.

Затаившегося во вновь сгущающейся тьме незнакомца звали женским именем Сима. Такова была воля его покойного отца, который ждал появления дочери, а не лупоглазого и надрывно орущего мальчугана. Кроме того, преждевременное появление на свет Симы убило его мать, и безутешный отец увидел в невыразительной физиономии сына её ушедшие в небытие черты. Произошло это неоднозначное событие без малого за тридцать с лишним зим до того, как Сима спешно загасил свой факел, распластался на грязной земле, спрятал на груди отравленный кинжал и стал слушать, о чем говорят появившиеся из бокового прохода путники. Их восторги по поводу каменного пола и стен он пропустил мимо ушей. Сразу видно, случайно сюда забрели. Замечание насчет колодца, откуда они якобы пришли, заинтересовало его, поскольку Сима хорошо знал здесь только одну дорогу и сворачивать в незнакомые проходы страшно боялся. Названные в разговоре имена ничего ему не сказали, кроме разве что одного. Гийсом звали сына добившегося в последнее время огромной власти Демвера, военачальника всех сверов Вайла’туна. Означает ли это, что то был сам Гийс или кто другой, носящий схожее имя, Сима понятия не имел, поскольку лежал по большей части лицом вниз и не видел говоривших, разве что со спины, когда они отправились-таки восвояси.

Теперь Симу терзали сомнения. В самом деле, он только что пришел оттуда, куда направлялась эта беспечная компания. И совершенно не хотел вновь оказаться в Обители Матерей, куда ходил часто, но всегда не по своей воле. С другой стороны, он никогда прежде не встречал здесь посторонних, что само по себе было до крайности любопытно, а тем более, когда один из них мог и в самом деле оказаться сыном второго правителя замка. Потому что первым был все ж таки Тиван, командовавший самой дорогой частью войска – всадниками. Оба добились того, о чем так давно мечтали, и чахли над своей победой, как чахли над драгоценными свитками бестолковые писари.

Сима улыбнулся этому неожиданно возникшему в голове сравнению. И те, и другие понятия не имели об истинном положении вещей, каким его видели, правда, весьма немногие, допущенные до святая-святых Вайла’туна – Силан’эрна или Залы молчания в Обители Матерей. Сима был одним из них. Был по праву рождения. Нет, разумеется, его род не числился среди всех этих никчемных эделей. Мишура и чины настоящим наследникам по крови просто незачем. Зато младшей сестрой его покойной матери была Йедда, жена Томлина, вот уже столько зим самого богатого человека в Вайла’туне. Для посвященных этим все сказано.

Скрытый от посторонних глаз темнотой, Сима поднялся на ноги и небрежно отряхнулся. Пыль и грязь никогда не казались ему чем-то недостойным. Какая разница, если их можно в любой момент смыть и облачиться в чистые одежды? Но сколько от них может быть иной раз пользы, когда нужно скрываться, как сейчас, или прикидываться простым вабоном или даже фолдитом! «Упасть в грязь лицом» – какой же в этом позор, если потом ты встанешь живым и невредимым? Те, для кого это считалось позором, где они? Спят в могилах. Гниют в Пограничье. Пошли на корм ястребам и муравьям. А он, Сима, не ведает такой странной вещи, как гордость, и прекрасно себя ощущает. Даже сейчас, сплевывая и скрежеща песком на зубах.

И все-таки пора принимать решение. Куда идти дальше? В Вайла’туне его ждут с подробным рассказом о вчерашнем собрании в Зале молчания. Дядя Томлин не смог прийти сам и в очередной раз послал смышленого, в отличие от родного сына, ленивого «Павлина» Кадмона с вечно открытым слюнявым ртом – Сима брезгливо поморщился –