Погоня за судьбой - Ди

Мы расположились относительно далеко от цивилизации, но её дыхание было совсем рядом — высоко в небе плыли огни аэротрассы, создавая ощущение близости жизни, её вечного броуновского движения. Посторонние люди не видели нас, но мы при этом хорошо видели их.

— И Лизе налей, не обижай её, — заявила Софи.

— Ты уверена, что это нужно? — с сомнением спросила я. — Мне бы не хотелось…

— Я настаиваю. — Софи взяла меня за плечо. — Как говорят у нас в Каталонии, бывает хорошая еда, бывает плохая еда — а вино пей всегда. Но я тебя прошу хотя бы разок.

— Ладно уж, уговорили. — Я протянула стакан, и Гагик с готовностью наполнил его до краёв. — Под такое славно мясо, пропитанное талантом шашлычных дел мастера, грех отказываться.

Я оглядела полянку: тлеющие угли костра, Гагика, сосредоточенно доливающего остатки вина себе в стакан, сонную Софи у моего плеча… и кольцо, сжимавшее сердце, на мгновение ослабло. Я думала о том, что это похоже на наркотик — сладкий, тёплый — и столь же опасный. Ведь если привыкнуть — то, когда отнимут, будет ломать.

Но… вот они. Настоящие. Не призрачные союзники по несчастью, а друзья. Именно ради этого, пожалуй, и стоит жить.

«Лжёшь себе, Волкова», — думала я. — «Ты знаешь цену всему этому. Ты подписываешь им приговор своей близостью — и придётся платить».

Но в этот миг, под шёпот Дуная, решила позволить себе эту ложь, хотя бы на час. А потом… что-нибудь придумаю.

Гагик набрал в грудь воздуха, воздел стакан и торжественно произнёс:

— За счастье не пьют — за него борются. За любовь не пьют — ею занимаются. Пьют за мечты — пусть наши мечты сбываются!

Чокнувшись, мы выпили, и вино мягко спустилось вниз по пищеводу, а в животе сразу стало теплее.

— Лиза, какая у тебя самая заветная мечта? — вдруг вопросила Софи.

«Заветная мечта…» — повторила я про себя. С какого-то момента мне всегда хотелось только одного. Однажды появившись, заветное желание с каждым днём росло, заполняло собой всё, и только вечный бег куда-то — куда угодно, — помогал не сесть и не разреветься от осознания того, что это невозможно.

— Я бы хотела начать всё сначала… — и, немного помолчав, я продолжила: — Но теперь я в этом не уверена. Я вот вижу рядом с собой вас, моих друзей, и понимаю, что ни на что не согласилась бы обменять эти минуты.

— Вся наша жизнь — одно мгновение, — с чувством сказал Гагик. — Успеть бы сделать все дела, а мы ещё находим время для хамства, подлости и зла. Вся наша жизнь — лишь две коротких даты. Их высекут, чтоб мир нас не забыл. Но не дай бог нам пожалеть когда-то о том пути, что нами пройден был… — Он отпил, взглянул на меня и добавил: — В колыбели младенец, покойник в гробу — вот и всё, что известно про нашу судьбу. Пей до дна и не спрашивай много. Всё равно — не получишь ответа от Бога.

Неформальная обстановка и вино открывали неожиданный ораторский талант Гагика и его природную мудрость. Или начитанность? Мне казалось, что где-то я это уже слышала… Точно, Омар Хайям, создатель календаря — вот чью мудрость Гагик разливал по вечерней поляне. Не задавай вопрос, и не получишь ответа, ибо ответ тебе не нужен… Нет-нет, не нужен — уж поверь, мирозданию виднее.

— Ты упомянул Бога, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. — Когда-то, на Кенгено, когда мама вела меня за руку в храм на Пасху, я верила. Что есть кто-то, кто всё видит и всё устроит к лучшему. А потом… Потом ты видишь, как чёрная сфера пожирает мир, как друг… превращается… — Я осеклась. — В общем, ты задаёшься вопросом: это вот такой присмотр? Или, может, нас просто никто не слышит, и там, наверху банально никого нет? А то, что мы слышим в ответ — это просто эхо нашего собственного отчаяния…

— Не гневи богов, Лиза, — пробормотала Софи. — Мы столько раз были на границе жизни и смерти… Если бы не чьё-то вмешательство сверху…

— Не гневить богов? — Я усмехнулась. — Да во Вселенной столько места, что мы с ними разойдёмся, даже не заметив друг друга.

— Жизнь — это короткая прогулка перед вечным сном, — произнёс Гагик, глядя в огонь. — Время не лечит. Кто сказал, что время лечит — тот не видел большого горя. Боль не стихает, память остаётся с нами навсегда. Раны в сердце не заживают — оно просто привыкает жить с болью.

— Привыкает? Пожалуй, что и так, — согласилась я. — Боль притупляется, а сердце теряет чувствительность, постепенно превращаясь в камень. Высыхает. Но стоит только выудить из памяти дорогие, бесценные мгновения…

Я снова осеклась. Гагик наполнил бокалы, устремил взор куда-то вдаль и заговорил:

— Спросил у чаши я, прильнув устами к ней — куда ведёт чреда моих ночей и дней? Не размыкая уст своих, ответила мне чаша — ты в этот мир ни разу больше не вернёшься. Так что выпей. Когда плачут весной облака — не грусти, попроси себе чашу вина принести. Зелёная травка, что радует взоры, скоро с нашего праха будет расти. Проходит день, проходит час — мы понимаем: всё не вечно. Жизнь бессердечно учит нас, что это время быстротечно. Тому, что надо всё ценить — всё то, что нам даётся. Ведь жизнь — как тоненькая нить. Порой она внезапно рвётся…

«Нет», — подумала я. — «Больше так не могу». Залпом осушив стакан, я отставила его в сторону и поднялась.

— Простите, мне надо побыть в одиночестве…

— Куда ты, Лиз? — Софи, задумчиво молчавшая всё это время, встрепенулась.

— Не держи её, София-джан, иногда уединение — это важно. Друзья должны это понимать… Иди, Лиза, а когда захочешь — возвращайся к нам.

Я сделала несколько шагов от костра — туда, откуда слышался робкий шелест воды, а друзья, костёр и серая развалюха остались позади. Их голоса сразу стали призрачными, будто доносились из другого мира — где я могла быть только гостьей.

Глаза привыкли к темноте, и я узрела величественную реку — чёрную, маслянистую ленту, без остатка глотающую отблески далёких огней. Она неспешно несла свои воды в никуда. Мир не торопился — он просто был. Как запах шашлыка, как… пустота за иллюминатором. Он знал, что всё идёт так, как должно.

Откуда-то с противоположного берега донёсся протяжный крик птицы. И ещё раз — будто птица раз за разом безответно звала кого-то. Недалеко от