Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда - Рина Белая

Стоило Васе переступить порог, как замок будто пробудился. Разом вспыхнули свечи — десятки, сотни, тысячи. Они были повсюду: высокие и тонкие, словно лучевые кости, они тянулись из настенных держателей. Более массивные, длинные, похожие на бедренные кости, покоились в тяжелых канделябрах, стоящих вдоль стен. Их свет не рассеивал тьму — лишь подчеркивал ее, делая плотнее, рельефнее.

Граф, не проронив ни слова, повернулся и начал подниматься по широкой лестнице со стертыми краями ступеней. Вася, не раздумывая, последовал за ним. Вдоль перил из темного дерева — снова свечи.

Воздух на втором этаже был гуще, как в старой библиотеке, где пахнет кожаными переплетами, пылью времени и чем-то еще… чем-то неуловимым, но тревожным.

Узкий коридор вел вглубь замка, туда, где все становилось темнее и тише.

Стены, казалось, впитывали звуки, и Вася вдруг понял, что уже давно не слышит даже собственных шагов. Все вокруг было, как в полусне.

Массивные двери распахнулись, и Вася вошел в главный зал.

Он был по-настоящему велик — потолок терялся в темноте под сводами, а стены тонули за тяжелыми, густо бордовыми шторами.

На одной из стен висел огромный портрет в массивной раме. На нем был изображен граф, все тот же, только… моложе.

На другой — камин из черненого камня, но в нем не было ни жара, ни углей — лишь холодная, глухая тишина.

Рядом с камином возвышалось зеркало — почти в рост человека, в изящной раме, покрытой старым серебром, потемневшим от времени. Его поверхность была идеально чистой, но казалась слегка потускневшей, как будто внутри таилась легкая дымка.

Когда Вася случайно взглянул в него, ему показалось, будто он уловил в зеркале движение — легкое, скользящее, как вздох. Он обернулся, но за спиной никого не было.

Вася нахмурился, но не придал этому значения. Пожал плечами и продолжил рассматривать убранство комнаты.

Из мебели — кресла с высокими спинками и гладкими, как зеркало, деревянными подлокотниками. Стол с витыми ножками, покрытый тканью цвета давно пролитого вина. И в углу напольные часы. Тяжелые, строгие. Корпус гладкий, почти черный, с темными вставками, напоминавшими засохшую кровь. Циферблат под стеклом был затянут сетью мелких трещин, стрелки застыли. Маятник недвижим. Они не тикали. Не дышали. Будто их сердце, в какой-то давно ушедший момент, забыло о своем предназначении.

— У тебя часы не идут, — тихо сказал Вася, подходя ближе. — Хочешь, я попробую починить?

Граф медленно повернул голову в его сторону. Взгляд его был тяжелым, будто за ним стояло не одно столетие.

— Время — это условность, — ответил он, и на миг показалось, что в зале стало еще тише.

Он сделал шаг вперед. Тени от свечей дрогнули, и его голос вновь наполнил пространство:

— Познакомься с Лилианой Морвейн, благородной девицей, воспитанной в эпоху, когда честь была законом, а молчание — добродетелью. Она идеальна. Молода и невероятно красива. Умеет слушать и не требует быть услышанной. Никогда не спорит. Не стареет. Не устает. Она безупречна в быту: ухаживает за домом, следит за порядком, готовит и убирает. Внимательна, тиха и обходительна, с безупречными манерами и тонким вкусом…

Граф говорил около пятнадцати минут, перечисляя достоинства Лилианы Морвейн с точностью чиновника, зачитывающего давно заученный текст — сухо и монотонно, с полным отсутствием интереса к содержанию.

— Так это же не женщина, а мечта! — вырвалось у Васи, и он чуть не хлопнул себя по лбу от восторга.

— Она самая, — кивнул граф, не меняя выражения лица.

Прошло несколько томительных секунд. Потом еще. Время будто застыло.

Вася ждал. Но ничего не происходило.

— Э-э… так где же она? — наконец спросил он, неловко оглядываясь.

Граф медленно повернул к нему голову. Улыбка скользнула по его губам — слишком быстро, чтобы можно было понять, было ли в ней хоть что-то человеческое.

— У нее есть лишь один недостаток.

— Какой? — осторожно спросил Вася.

— Женщина-мечта не может жить в мире живых.

Вася помолчал, почесал затылок, затем кивнул:

— Ну… логично. Как минимум, — и, чуть оживившись, добавил: — А где же она живет?

— В мужских мечтах, — спокойно произнес граф.

— А-а… понятно… — пробормотал Вася, уставившись в пол.

Почему-то от этой мысли стало тоскливо.

— Но ты можешь увидеть ее отражение. В зеркале.

Вася посмотрел на зеркало. На его гладкой, все еще чуть затуманенной поверхности начал медленно, словно сквозь утренний туман, проступать силуэт девушки. Когда он вырисовался полностью — Вася замер.

Она и впрямь была красива.

Это была та редкая, забытая красота, которую не создают — с ней рождаются. Ее лицо, бледное, как фарфор, с ясными глазами и легкой, едва уловимой улыбкой, выглядело так, будто его писали старинной кистью при свете свечей.

На девушке было платье, достойное ее происхождения: сложного кроя, с высокой линией шеи и длинными рукавами, из тяжелой ткани с матовым блеском. Цвет — глубокий и благородный, как вино.

Вася, как и следовало ожидать, немного растерялся. Все-таки не каждый день перед тобой появляется женщина мечты. И смотрит на тебя так, будто именно ты — центр ее внимания. Он прокашлялся, выпрямился и сказал:

— Здравствуйте.

Девушка ответила легким, почти невесомым поклоном головы и скромной, сдержанной улыбкой.

— Следуй за Лилианой. Она проводит тебя, — произнес граф спокойно, почти вежливо, но в голосе чувствовалась холодная неизбежность, от которой у Васи заломило в затылке.

— К-куда?.. — с трудом выдавил он, чувствуя, как пересохло во рту.

Граф задержал не нем взгляд. На мгновение уголки его губ дрогнули.

— В пыточную, — ответил он. — Будем доводить твою кровь до нужной густоты. Медленно. Ведь истинное удовольствие не терпит суеты, — сказал он с такой интонацией, что невозможно было понять: то ли пошутил, то ли просто сообщил факт.

Массивные двери распахнулись за спиной Васи. Он невольно бросил взгляд на зеркало — там уже никого не было. Ни следа. Только его собственное отражение, слегка напряженное и чуть сутулое.

Он хотел спросить: «А как она меня проведет, если ее не видно?» — но не решился. Граф уже стоял у окна, повернувшись спиной. Черный силуэт на фоне бархата ночи.

Вася сглотнул и шагнул в коридор.

Свечи вдоль стен то гасли, то загорались, как сигнальные огни аварийного выхода. Только где, черт возьми, тут выход?

Огоньки вели его, и он послушно шел. В нем боролось все: рассудок, уговаривающий просто довериться происходящему, и внутренний животный ужас, шепчущий:

А вдруг?

А вдруг за углом не теплая комната с постелью, а действительно сырая пыточная? С пилами, веревками и прочими инструментами, разложенными на столе с педантичной аккуратностью?

А