Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда - Рина Белая

Он шел и ощущал, как страх наполняет грудь, словно вода — стакан. Еще немного — и прольется через край.

Коридор свернул.

Вася зашел за угол — и замер.

Всего в нескольких метрах впереди чья-то невидимая рука медленно, почти лениво, повернула дверную ручку и толкнула дверь.

У него внутри все сжалось. Он попытался вдохнуть — не получилось.

Сердце решило, что сейчас идеальный момент, чтобы сыграть в «угадай, когда я ударю снова». Оно не билось — выжидало.

Он сделал шаг вперед. Один. Потом еще один. Третий дался с трудом, — словно ноги на миг перестали его слушаться.

И тогда он увидел.

Прямо посреди комнаты, освещенной мерцающими свечами, стоял гроб.

Черный. Полированный. С глубоким глянцем, в котором отражались пляшущие язычки пламени. Даже Вася, далекий от ритуальных столярных изысков, понял:

вещь качественная.

Глава 27

Вася на мгновение задумался. Он не знал, что хуже — засыпать в гробу при жизни… или просыпаться в нем?

Он попытался усмехнуться — мол, смешно же. Но усмешка вышла кривой и застыла на лице, как восковая маска.

С трудом оторвав взгляд от этой зловещей середины комнаты, он бросил взгляд на огромное, в человеческий рост зеркало, стоящее в углу и, будто всерьез решив вступить в диалог с интерьером, неуверенно произнес:

— Простите… эм… а нельзя ли… ну, кровать?.. Классическую.

Свечи мигнули разом. Сердце Васи сначала вздрогнуло, потом опустилось куда-то к ступням.

В следующую секунду на поверхности зеркала, как от чьего-то вздоха, проступила испарина. И в этой легкой, влажной пелене появилась надпись, будто выведенная тонким пальцем:

«Ваша просьба принята. Будьте любезны обернуться».

Он медленно повернулся — и замер.

Гроб исчез.

На его месте возвышалась кровать. Настоящая, с плотным, будто подбитым войлоком матрасом и резными столбами, поддерживающими тяжелый балдахин из плотной ткани цвета угля. Постельное белье было безукоризненно выглажено. Подушки — пуховые, но высокие, как будто созданные для тех, кто привык держать спину прямо даже во сне. Изголовье — заостренной формы. В центре — готический крест, под ним витиеватая надпись на латинице, почти стертая временем.

Комната не стала уютнее — но в ней появилось нечто величественное, как в покоях монархов, где сны приносят либо утешение… либо приговор.

— Да уж… — пробормотал Вася, почесывая затылок. — Это вам не «Икея».

Он сбросил с плеч потрепанный городской рюкзак, который жалобно шлепнулся на пол, сел на край кровати, которая подозрительно не скрипнула, и огляделся еще раз.

Все выглядело богато, почти театрально: мрак в изумрудной патине, тени в орнаментах, воздух — с привкусом истории. Но уюта тут не было вовсе. Ни намека на тепло человеческой жизни — ни книг, ни чашки с трещиной, ни старого пледа в ногах. Только свечи, чьи тени дергались, как живые. Только настенные часы, остановившие время. Только зеркало, в котором отражался он — чужой, потерянный, маловатый для этой комнаты.

Он чуть поморщился, провел ладонью по идеально натянутому покрывалу, словно пытаясь нащупать хоть крошку тепла, и пробормотал вполголоса:

— Богато, не спорю… Но хоть бы тапки кто кинул, что ли. Или плед… А то ж не жить тут, а лежать чинно, как музейный экспонат.

Он скинул ботинки к одной из ножек резного столбика и лег. Головой уткнулся в подушку и выдохнул — медленно, тяжело, как человек, который наконец добрался до горизонтали. Глаза начали слипаться почти сразу, но…

Живот с предательским упрямством заурчал.

Вася перевернулся на другой бок, но заснуть не смог. Заснешь тут, когда в животе пусто, во рту сухо.

Он лег на спину. Скривился. В животе стало пусто не только физически — а как-то… обидно пусто.

Вася приоткрыл один глаз и уставился в сторону зеркала.

— Ну, конечно, — пробормотал он тихо. — Королевские покои, а поесть, как всегда, сам думай.

Тени на стенах и потолке чуть качнулись, словно в ответ. Как вдруг…

Запах.

Сначала легкий, как воспоминание — обжаренный лук, теплый хлеб, немного чеснока. Потом — насыщенней. Ярче. Ближе.

Он сел. Медленно.

У изножья кровати, на простом деревянном столике, которого раньше не было, стояла тарелка — глубокая, с чем-то горячим и наваристым. Рядом — ломоть хлеба с хрустящей корочкой.

Вася наклонился ближе, вдохнул аромат — густой, насыщенный, с легким привкусом лаврового листа и каплей чего-то… волшебного. Взял ложку, сделал осторожный глоток и…

— Мать честная… — прошептал он, глядя в тарелку, будто та только что сделала ему предложение. — Да это ж… это ж борщ! И не просто борщ — а тот самый. Шедевральный!

Он зачерпнул еще, потом еще. Лук был обжарен ровно до золотистой корочки, картошка — мягкая, но не разваренная, капуста — тонкая, почти шепчущая. И главное — вкус, как дома, только лучше. Как будто ее готовила женщина, которая не просто умеет варить борщ — а вкладывает в него душу, словно готовит именно для него, с теплом и заботой, которые невозможно подделать.

— Это ты приготовила, Лилиана, да?.. — сказал он почти нежно.

Он облизал ложку и аккуратно положил ее в миску, улегся на кровать и блаженно вздохнул:

— Спасибо. Это было божественно!

Сон накрыл его не тревожно, а мягко. Будто кто-то тихо сказал: «Ну ладно, поживи пока».

Когда Вася проснулся, все было… иначе.

Он открыл глаза и сначала не понял, что изменилось. Все вроде было на месте: балдахин, свечи, часы, зеркало, чернота за окном. Но теперь в комнате было тепло.

Белье под ним стало мягче. Подушки уже не давили на затылок, а подхватывали голову, как облако. Он был укрыт вязаным пледом — серо-бордовым, немного колючим, но каким-то по-домашнему родным, тем самым, которым накрываешься не для красоты, а чтобы согреться.

Рядом с кроватью стоял прикроватный столик. Деревянный, с тонкой кружевной салфеткой, явно ручной работы. И кружка — самая обычная, с небольшой трещиной у ручки.

Под ногами — не ледяной камень, а густой темно-бордовый ковер с узором. Чуть мрачноватый, конечно, но зато как раз в духе здешнего замка.

Вася сел на кровати, зевнул и, как человек, все еще не до конца уверенный, спит он или уже проснулся, пробормотал:

— Вот это уже по-нашему. Пледик, ковер, кружечка — не замок, а…

Он вздрогнул. Хотел сказать «бабушкина дача», но вовремя прикусил язык и настороженно покосился в сторону зеркала.

— …настоящая резиденция бессмертного аристократа, — быстро поправился он. — Все строго, стильно и… зловеще элегантно.

На стекле, словно тонким пальцем по инею, медленно появились слова. Не